«Предварительное следствие»

В понедельник утром Маршал Хильярд заперся с судьёй Иосаей Блейсделом от Второго судебного округа и ушёл оттуда с ордером на арест Лиззи. Неизвестно, на что он ссылался в качестве достаточного основания для ареста, потому что никого кроме них на встрече не было.

Как и со всеми поворотами событий в этом деле, журналисты узнали об этой встрече через считанные минуты, и им было объявлено, что “Очень скоро будут приняты меры.” Они интерпретировали это заявление, как обозначающее, что арест вот-вот произойдёт—в тот же день. Но к 5:00 часам вечера ничего не произошло.

Хильярд и Ноултон сомневались.

Скорее всего, наконец-то имея ордер на арест, Ноултон осознал, насколько значительно то, что они собирались сделать. Не было никаких оснований ожидать, что будут обнаружены ещё какие-либо улики, даже несмотря на то, что дом Борденов собирались обыскивать в пятый раз. Каждый самый абсурдный слух был проверен; каждая зацепка отслежена до её полного исчезновения. У них не было никаких вещественных доказательств: ни орудия убийства, ни однозначно трактуемого мотива—и они собирались арестовать молодую женщину с безупречной репутацией, носящую фамилию, наделенною респектабельностью вот уже 200 лет, и предъявить ей обвинение в совершении самого фантастического и ужасного преступления, какое кто-либо когда-либо помнил.

Хильярд, должно быть, спрашивал себя, не упустила ли его команда хоть какую-нибудь деталь, не важно, насколько незначительную. Можно ли было сделать какой-нибудь другой вывод из той малой информации, которая у них была?

Ноултон не был новичком, он знал, что ответственность за всё понесет именно он. Было ли у полиции дело, которое он мог с уверенностью передать присяжным, не только тем 12, что будут сидеть под присягой на судебной скамье, но и тем другим присяжным, которые будут толпиться снаружи?

В конце концов он не выдержал.

Прежде чем Ноултон позволит Хильярду предъявить ордер на арест и таким образом бросить жребий, ему нужно иметь ещё хоть что-нибудь. Он хотел провести ещё хоть какое-то расследование, выгадать дополнительное время для сбора показаний, неважно, как это будет называться.

Предварительное следствие, по юридическому определению—это судебное расследование, выясняющее, кто умер, и как. Это им было уже известно. С другой стороны, оно не является обвинительной процедурой, так что присутствие адвокатов будут не нужно, и это даст Хильярду и Ноултону большую свободу в их поисках новой информации, новых фактов, новых улик, нового чего-нибудь, чтобы укрепить их дело против Лиззи. Они колебались в том, как его назвать, и в конце концов объявили, что они собираются провести “неформальный допрос” различных свидетелей на следующее утро в 10:00.

Адвокат Лиззи Эндрю Дженнингс понимал, что происходит. Она уже находилась под домашним арестом, и поставлена в известность, что её подозревают в совершении убийств. Когда ей вручили повестку, приказывающую ей присутствовать на этой встрече, он попросил разрешения сопровождать её. Он долго спорил для того, чтобы ему разрешили представлять своего клиента. Но на этой стадии Ноултон признал, что встреча была предварительным следствием, Дженнингсу было отказано в праве присутствия, и его попросили уйти.

Вмешался Главный Прокурор Массачусетса Альберт Пилсбери, и можно с уверенностью сказать, что он дал Хильярду и Ноултону понять, что они к этой уловке прибегнуть не смогут. К концу понедельника Ноултон выпустил официальное сообщение, указывая, что “Предварительное следствие продолжено до 10 вечера”. Никаких новых сообщений для прессы, сказал он, у него нету.

Минуту после того, как первый крик “Убийство!” раздался в четверг утром, торговля и промышленность в Фол-Ривер фактически прекратились. Сотни, тысячи заполонили Секонд-стрит, так что проехать по ней в экипаже стало невозможно, кроме как рано утром или поздно вечером. Многие фабрики и бизнесы закрылись днём, так как работники так и не вернулись с обеденного перерыва.

С тех пор мало чего изменилось, а это был уже шестой день. Толпы продолжали скапливаться на Секонд-стрит, пялясь на дом и надеясь, что кто-нибудь из заколдованных лиц войдёт или выйдёт. На каждом углу собирались группы, проверяя, что они в курсе последних сплетен или чтобы обменяться последними теориями.

Когда во вторник стало известно, что предварительное следствие будет вести судья Блейсдел утром в 10:00, толпы немедленно устремились к Судебной площади и за считанные минуты площадь и все прилегающие к ней улицы оказались запружены любопытными.

Старое Здание Суда, как оно называлось в 1892, было построено в 1857 и названо Судом второго округа. Это было приземистое, мрачное и зловещее здание из сероватого местного камня. В нём располагались две пожарных команды Фол-Ривер, и две гигантские, на конной тяге, пожарные машины, именуемые Метакомет и Кинг Филип. Сразу в конце первого этажа была арестантская камера. Остальная часть первого этажа использовалась как городская конюшня.

Второй и третий этажи делили между собой полиция и суд. Там были спальные помещения для свободных от дежурства полицейских и офисы судей, клерков и адвокатов. Завершал здание купол с колокольней пожарного колокола, по которому звонили с помощью верёвки, свисающей вниз на улицу.

Точно в 10:00 подъехала повозка, и накал страстей достиг своего апогея. Бóльшая часть собравшихся не видела главных действующих лиц драмы со времени убийств, и самое меньшее, на что они рассчитывали, было увидеть краешком глаза кого-нибудь из них. Но если они надеялись увидеть Лиззи (а, конечно, это и было их стремлением) то их постигло разочарование.

В повозке были полицейский Патрик Дорти и служанка Бриджет Салливан.

Она была немедленно доставлена в присутствие Ноултона, Маршала Хильярда, патологоанатома Долана, штатного полицейского Сивера и доктора Колина, мэра Фол-Ривер. Можно только представить себе, в какой панике была молодая служанка, иммигрантка, попавшая в такую “августейшую” группу. И впрямь, говорилось, что она была “очень встревожена”, часто рыдала и вообще едва ли могла связно отвечать на вопросы.

Сначала её провели в кабинет Хильярда, где ей задавали вопросы час или более, после чего вся группа перешла в комнату окружного суда и предварительное следствие официально началось перед судьёй Блейсделом.

Она рассказала о завтраке, о мытье окон, о том, как в конечном счёте она прилегла в своей комнате и об отчаянном призыве Лиззи снизу лестницы. Насколько известно, её показания не обнаружили ничего, о чём бы она уже не сказала полиции.

Опять двадцать пять. Может быть, дневной сеанс с Лиззи произведёт больше результатов:

В. (Мистер Ноултон) Ваше полное имя.
О. Лиззи Эндрю Борден.
В. Лиззи или Елизавета?
О. Лиззи.
В. Вас так крестили?
О. Да.
В. Пожалуйста, ваш возраст.
О. Тридцать два года.
В. Как долго ваш отец был женат на вашей мачехе?
О. Кажется, около 27 лет.
В. Как долго из этого периода они жили в этом доме на Секонд-стрит?
О. В прошлом мае исполнилось около 20 лет.
В. У вас есть какое-либо представление о том, сколько у него было денег?
О. Нет, сэр.
В. Вы никогда не слышали, чтобы он говорил на эту тему?
О. Нет, сэр.
В. Вы когда-нибудь составили об этом собственное мнение?
О. Нет, сэр.
В. Знаете ли вы что-нибудь о его недвижимом имуществе?
О. Он владеет двумя фермами в Сванси, домом на Секонд-стрит, зданием Э. Д. Борден, и угловым участком на Саус-Мэн-стрит, где находится МакМаннус (МакМанус) и, кроме того, недавно он купил какую-то недвижимость дальше на юг, раньше принадлежавшую Мистеру Бирчу.
В. Передавал ли он вам права на какую-нибудь собственность?
О. Он дал нам несколько лет назад дом деда Бордена на Ферри-стрит, и он купил его у нас обратно несколько недель назад. Он дал нам за него $5000.
В. Платили ли вы ему что-нибудь, когда вы получили от него эту собственность?
О. Нет, сэр.
В. Знали ли вы что-нибудь о завещании вашего отца?
О. Нет, сэр.
В. Был ли у него брачный договор с вашей мачехой?
О. Нет, я ничего об этом не знаю.

Это были первые вопросы окружного прокурора Ноултона к Лиззи, когда она заняла место на свидетельской трибуне во время предварительного следствия в 2 часа дня. Это были вопросы, нацеленные на обнаружение мотива—одного из тех элементов, который он должен был бы предъявить присяжным, чтобы у него был хоть какой-нибудь шанс на признание подсудимой виновной.

Позиция обвинения была бы, что мотив Лиззи была алчность и страх, что её отец может оставить своё значительное имущество Эбби. Если бы этому было позволено случиться, Эмме и Лиззи грозили бы дополнительные годы лишений и, ещё хуже, полной зависимости от своей мрачной мачехи.

Сплетню о том, что в семье происходили затяжные споры о деньгах и собственности, было получить легко. Другое дело, – доказательство. Будучи опытным в делах уголовного преследования, Ноултон твёрдо знал, что при отсутствии свидетелей и конкретных улик, мотив к убийствам должен был быть ясным и солидным.

В. Вы когда-нибудь знали о том, что у вашего отца есть завещание?
О. Нет, сэр.
В. Он когда-нибудь упоминал о завещании в разговоре с вами?
О. Нет, никогда.
В. Вы знаете о ком-либо, у кого были плохие отношения с вашим отцом?
О. Был один человек, который приходил, с которым у него были неприятности. Я не знаю, кто он был.
В. Расскажите обо всём, что вы видели и слышали.
О. Я ничего не видела. Я слышала, как прозвенел звонок, и отец пошёл к двери и впустил его. Какое-то время ничего не было слышно, кроме голосов; потом я услышала, как этот человек сказал, “Я хотел бы иметь это место. Я хочу иметь этот магазин.” Отец говорит, “Я не согласен, чтобы там был ваш бизнес.” Тогда человек и говорит, “Я думал, что с вашей репутацией, что вы любите деньги, вы бы сдали ваш магазин ради чего угодно.” Отец сказал, “Вы ошибаетесь.” Тогда они немного ещё поговорили, и потом их голоса стали громче, и я услышала, как отец приказывает ему уйти.
В. Кроме этого, знаете ли вы кого-нибудь, против кого ваш отец испытывал отрицательные чувства, или кто испытывал отрицательные чувства против него?
О. Я знаю одного человека, который не был к нему дружески расположен; они не были в дружеских отношениях годы.
В. Кто?
О. Мистер Хирам Харрингтон.

Хирам был зятем Эндрю, женатым на его сестре Лорейне. Причина их взаимной неприязни не была точно известна; известно было только то, что она началась годы назад и с годами усугубилась и превратилась в хроническую распрю.

Со своими несходными характерами и амбициями, легко представить себе, что они были неспособными смешиваться как масло и вода. Харрингтон был кузнецом без притязаний на то, чтобы быть кем-нибудь, кроме этого. Он не накопил никаких денег и никуда не вложил никаких денег, потому что он зарабатывал немного больше того, что было абсолютно необходимо. С точки зрения Эндрю, он был недостоин Лорейны.

В какой-то момент годы назад между ними состоялся “громкий разговор”, и с того дня Хирам во доме Борденов стал невхож, а Эндрю тоже никогда не навещал свою сестру если только он не был уверен, что Хирама нет дома.

На следующий день после убийств Хирам откровенно поговорил с журналистами, и он явно получил удовольствие от того, что оказался в центре внимания. Он изложил свою версию того, что случилось в доме Эндрю и оставил мало сомнений в том, что он считает, что злодейкой была Лиззи.

Намекая, что у него были тесные дружеские отношения с Лиззи, которых у него, конечно, никогда не было, Харрингтон рассказал о том, как у него был долгий с ней “разговор”—ещё одна выдумка. Журналист, который был в доме, когда Харрингтон пришёл в дом Борденов, сказал, что тот был внутри ровно три минуты. “Мистер Харрингтон озлоблен против этой семьи”, сказал он своему редактору, “и не стесняется делать сенсационные заявления”.

“Деньги, бесспорно, деньги” были поводом для убийств, сказал он. “Меня бы не удивил арест в любое время личности, на которую, по моему мнению, сильно падает подозрение...”

В то время, как другие присутствующие в утро убийств, описали Лиззи различным образом как плачущую, глубоко взволнованную или на грани обморока, Харрингтон сказал, что она была “очень спокойна, не выражала никаких эмоций, и что на её лице не было ни намёка на огорчение”.

К несчастью для неё, и какой бы это ни было неправдой, этот облик будет преследовать Лиззи навсегда. От леди в Викторианском обществе ожидалось терять самообладание, дрожать и падать в обморок в моменты испытаний. Публика 1892 года и авторы, которые о ней с тех пор написали, не простят её за её застенчивость, сдержанность и нежелание показывать свои самые сокровенные чувства на публике.

Когда его спросили, были ли в семье Борденов какие-либо раздоры, Харрингтон поспешил заявить, что были, хотя и добавил, что "сор из избы никогда не выносился". Теперь выносился. Харрингтон отыгрывался за все обиды от Эндрю.

"В течение почти десяти лет", сказал он, "происходили пререкания между дочерьми и их отцом и мачехой". Пререкания были ожесточёнными, и, в основном, спорила Лиззи. Она была спесивая, властная, “с неприятным характером”, и он слышал много едких слов, сказанных ею о своём отце.

Он заключил своё заявление с лицемерным ударом сплеча по отношению к Лиззи. “Я уверен”, добавил он вкрадчиво, “что Эмма ничего об убийстве не знает”.

Для человека, который не был вхож в дом пока Эндрю был жив, и который не был даже приглашён на похороны когда тот умер, его понимание семейных отношений было невероятно глубоким.

О том времене и убийстве, часть III

Как только похоронная процессия покинула дом Борденов, ежедневный обыск начался по новой. К тому моменту состоялась консультация с Эндрю Дженнингс, адвокатом, уже однажды представлявшим Лиззи. Понимая, что Лиззи могут обвинить, Дженнингс присутствовал и наблюдал за ходом обыска. Опять же ничего обнаружено не было.

Накануне похорон, Маршал Хильярд позвонил Хозее Ноултону, окружному прокурору, и попросил встретиться с ним в субботу, когда вместе с ним будет штатный полицейский детектив Джордж Сивер, мэр Джон Колин и патологоанатом Долан. Пока похоронный кортеж двигался по своему маршруту, а дом Борденов обыскивали в третий раз, эти пятеро сошлись на своё необъявленное собрание, которое продолжалось почти до 6 часов вечера. Консенсус: Лиззи, вероятно, убийца.

Позже тем же вечером мэр Колин и Маршал Хильярд появились в доме Борденов и встретились с Лиззи, Эммой и Морзом в плохо освещённой гостиной.

“У меня есть просьба к членам семьи,” сказал он. “Она заключается в том, чтобы попросить вас несколько дней оставаться в доме.” Лиззи спросила, “Почему? Кто-нибудь в доме подозревается? Я хочу знать правду.”

Колин поколебался ответить.

“Я хочу знать правду”, повторила Лиззи.

Маршал Хильярд ничего не сказал, а мэр ответил, “Мисс Борден, я очень сожалею, но я обязан ответить, что да. Вы подозреваетесь.”

Лиззи поднялась и спокойно посмотрела ни них обоих.

“Тогда я готова отправиться прямо сейчас,” сказала она.

“Предупреждение Миранды” о праве арестованного молчать, и о праве на присутствие адвоката на допросе, сегодня может процитировать любой восьмилетний ребёнок, имеющий доступ к телевизору. Эти права, однако, возникли не после ареста господина Миранды в 70-е годы 20-го века. Они были гарантированы Конституцией Соединённых Штатов и в 1892 году признавались в Массачусетсе, как и в любом другом штате, но ни Хильярд, ни Ноултон не упомянул эти защитные механизмы против самообвинения ни в ту субботу, ни в любое другое время после. Это было критической ошибкой.

В субботу Центральная Конгрегационная церковь провела совместную службу с Первой церковью, и каждая скамья в ней была занята. Вне всякого сомнения, гул толпы перед началом службы был больше связан с убийствами на Секонд-стрит, чем с чьей-либо бессмертной душой.

В своей молитве Преподобный У. Уокер Джаб воззвал к божественному вмешательству, чтобы эта ужасная загадка прояснилась. После утренней молитвы он сошёл с паперти, чтобы впрямую обсудить вопрос, который явно был на уме у каждого. Его манера была неспешной, а его голос выразительным и сдержанным. Он верно схватил настроение: замешательство и чувство безысходности жителей Фол Ривер всех вероисповеданий.

“Я не могу закончить мою молитву этим утром,” сказал он, “без того, чтобы не сказать несколько слов о чудовищном преступлении, которое поразило наш любимый город на этой неделе, безжалостно забрав из нашего церковного семейства двух уважаемых и ценимых его членов. Я не могу закончить без того, чтобы не сослаться на мою боль и изумление перед жестокостью этого злодеяния. За всю мою жизнь я никогда не слышал о более зверском, коварном, отчаянном и дьявольском убийстве.

“Каков же должен быть человек, смогший стать виновным в таком омерзительном преступлении? Чтобы совершить такое убийство нужно быть человеком без сердца, без души, воплощением дьявола, самым порочным, самым низким из деградировавшей и порочной человеческой породы, или же он должен быть маньяком. Обстоятельства, сам акт, и всё, что его окружает, покрывают его завесой глубокой тайны.

“Объяснения и улики, указывающие и на преступника, и на повод, окутаны почти что необъяснимой тайной. Выше понимания то, что подобное преступление могло быть совершено в самом разгаре рабочего дня, прямо в сердце густонаселённого города.

“Мы размышляем, и мы восклицаем в нашей растерянности: почему это деяние было совершено? Что могло побудить кого-либо совершить такое бессмысленное и жестокое убийство? Где тут повод? Когда люди прибегают к тому, чтобы совершить преступление, оно совершается ради добычи, барыша, от ненависти, во внезапном гневе, или ради мести. Удивительно, но ничего подобного в этом случае нет—и снова я спрашиваю, каким был повод? Я надеюсь, и я только озвучиваю ваши чувства когда я говорю, что я надеюсь, что преступник скоро будет предан правосудию...”

Не произнося её имя, он затем обратил свои комментарии к слухам, ходящим в полиции, газетным историям и разговорам с соседями через забор о неминуемом аресте Лиззи.

“Я твёрдо верю, что полиция исполнит свой долг и не упустит возможности, которая могла бы привести к аресту преступника. Мне бы хотелось посоветовать им не слишком много говорить, чтобы неумышленно не помешать торжеству правосудия. Я также верю, что пресса (и я говорю это потому, что признаю её влияние и власть), я верю в то, что, распространяя свои теории и заключения, она будет вести себя осторожно, и что она будет руководствоваться соображениями предупредительности и сострадания. Я бы хотел, чтобы в газетах помнили о том, что необоснованные или незаслуженные обвинения могут очернить и навсегда погубить чью-то жизнь, как дерево, поражённое молнией; жизнь, всегда внушавшую уважение, чьи поступки и движущие силы всегда были чистыми и святыми. Давайте и мы сами попридержим языки и защитим невинную жизнь от незаслуженных подозрений. Мне кажется, у меня есть право просить о молитвах этой церкви и моей конгрегации. Убитые муж и жена были членами этой церкви, а дочь находится теперь в том же отношении к каждому из вас, как вы, в качестве членов церкви, находитесь друг к другу. Боже, помоги и утешь её...”

О том времени и убийстве, часть II

Хулиганское поведение, пребывание в общественном месте в состоянии алкогольного опьянения, кража лошадей и другие обычные нарушения общественного порядка не прекращались, пока полиция Фол Ривер пыталась справиться с беспрецедентным происшествием, произошедшим на Секонд-стрит.

После двух дней почти беспрерывной работы, большая часть кадров Маршала Хильярда была изнурена, сбита с толку, и не способна добиться друг с другом согласия. Его стол в здании городской администрации, на расстоянии едва ли двух шагов от дома Борденов, был завален отчётами, каждый из которых, по его мнению, противоречил каждому другому. Отдельная кипа содержала наблюдения, признания, письма с руганью, письма с советами, угрозы и записи телефонных звонков от любопытных и ненормальных. Алберт Пиллсбери, генеральный прокурор Массачусетса, непрерывно звонил ему, требуя отчёт о достигнутом. Добавьте ко всему этому рутинные протоколы об арестах, отчёты, которые было нужно прочитать и подписать, расписания, которые было нужно составить, и станет ясно, что доля ему выпала не счастливая.

В субботу утром Маршал Хильярд собрал в ратуше главных из тех полицейских, которые работали над этим делом. Суровое старое здание из местного белого камня вряд ли было угрюмее самой угрюмой тюрьмы.

Он потребовал ответа на вопрос, в каком состоянии находится дело. Десяток мужчин систематично доложили о том, что они обнаружили, перечислили те загадки, которые остались необъяснёнными и поделились своими предположениями о своих ответах на них.

Заместитель Маршала Флит с первого же утра был уверен, что Лиззи виновна. Он, кажется, пришёл к этому убеждению в тот момент, когда она колко сказала ему, что миссис Борден была ей не матерью, а мачехой. Полицейские Харрингтон и Медли разделяли его точку зрения. Эти трое действовали, как клика, и неудивительно, что они были друг с другом согласны.

Второй по популярности подозреваемый был вездесущий Джон Винникум Морз. Был ли его необъявленный приезд в дом Борденов накануне убийств всего лишь совпадением? Он не принёс с собой ни намёка на багаж, ни зубной щётки, расчёски или пижамы, хотя сказал, что собирался остаться на несколько дней. В его исчезновении из дома буквально минуты до того, как была убита Эбби, и его странном поведении когда он вернулся буквально минуты после того, как было обнаружено тело Эндрю, действительно было что-то нарочитое.

У публики были свои подозрения, несмотря на то, что алиби, предоставленное Морзом, было на первый взгляд неопровержимое. В пятницу вечером Морз выскользнул из дома, незамеченный толпой, собравшейся впереди, избежал встречи с полицейскими и добрался до почты для того, чтобы, как он сказал, отправить письмо. Там он был опознан, когда он оттуда выходил, и злобная толпа, состоявшая из, по разным подсчётам, от 400 до 2,000 человек, окружила его. Какая бы цифра это не была, это была явно толпа, готовая к самосуду, и полицейский Джон Минеган спас его и затолкал обратно в здание, где он был в безопасности.

Другой любимой виновницей была Бриджет—или, скорее Лиззи и Бриджет вместе. Против одной незадачливой служанки трудно было составить дело, потому что у неё не было никакого повода (кроме как выплата от Лиззи). Эта теория исчезла когда впоследствии, после того как Бриджет была арестована, она была выпущена под залог, выплаченный самим полицейским отделением, и полиция же взяла её на работу до тех пор, пока не был назначен суд.

В пятницу амбар, дом и участок были снова тщательно прочёсаны. Куча деревянных обрубков рядом с забором на заднем дворе была изучена, каждый из них по отдельности. В амбаре сено, покрывавшее угол первого этажа, было перегружено вилами в противоположный угол. Доски пола были выдраны. Заброшенный колодец был вычищен и обследован. Зола кухонной печи была просеяна в поисках пуговицы, крючка или следов сожжённой материи.

Пять полицейских провели в доме три часа, открывая и закрывая ящики, коробки, сундуки, шкафы и буфеты. Матрасы были перевёрнуты и платья перевёрнуты наизнанку и осмотрены на предмет пятен крови.

“Мы обыскали всё,” сказал доктор Долан, “вплоть до малейших неровностях в обоях.”

Они ничего не нашли.

Двое полицейских съездили в Фэрхейвен, где Эмма гостила последние две недели. Определённо, она была там и не могла бы незаметно проскользнуть назад в Фол-Ривер в четверг утром. Таким образом, она исключалась.

Алиби Морза было снова проверено. Тупик.

***

Интерес публики к преступлению никогда в памяти не бывал сильнее. И уличные зеваки, и леди в своих салонах, казалось, были менее заинтригованы жестокостью убийств, чем самой головоломкой. Как было возможно совершить эти убийства? Кто мог их совершить? Каким был повод? Смог ли этот призрак ускользнуть незамеченным? Один предприимчивый журналист провёл эксперимент. Он прошёл по Секонд-стрит, вошёл на территорию Борденов, прошёл рядом с вьющимся виноградом с северной стороны участка, за амбаром, через забор на заднюю часть участка Шаньонов, через другой забор, снова очутился на участке Борденов, на этот раз потыкался внутри незапертого амбара и снова вышел на Секонд-стрит, спустившись по боковым ступенькам. Его не заметили ни Морз, ни Эмма, ни миссис Черчилль—никто, кто был в это время дома.

В умах публики, казалось, полностью отсутствовал образ фантома—безумного убийцы, несущего топор, с которого капает кровь и идущего, пошатываясь, по улицам Фол Ривер в поисках следующей жертвы. Вместо этого они, в качестве любителей-детективов и теоретиков, были заняты тем, что просеивали в поисках улик сплетни, вертевшиеся как листья перед бурей. Эти убийства-близнецы взбудоражили всю страну, но Новую Англию они просто парализовали.

В то время сплетни были в основном насчёт новости об Эли Бенсе. В среду, накануне убийств, Эбби и Лиззи были уверены, что у них отравление, возможно, от хлеба из булочной или молока, каждый день доставляемого с фермы Борденов. У Эндрю также были боли в животе и рвота, но это была Эбби, кто рано оделась и постучала в дверь доктора Боуэна через улицу напротив. Он расспросил её о том, что в семье недавно ели, и наверняка ужаснулся, когда услышал, что их питание состояло из разогретой рыбы и одной и той же бараней ноги, по-разному готовившейся три дня подряд. (Она снова всплыла за завтраком, и имелось в виду подать её ещё и на обед!) Не о чем волноваться, сказал он. Они сами отравляли себя, у себя за столом.

Это было началом “теории отравления” как сказала Лиззи полиции в четверг. При упоминании слова “яд” полицейские Харрингтон и Дорти были посланы проверить все аптеки в Фол-Ривер, Нью-Бедфорде и во всех населённых пунктах между ними, на предмет недавних покупок яда.

Эли Бенс, аптекарь в магазине Д. Р. Смит, на углу Колумбии и Саус-Мэн-стрит, сказал им, что молодая женщина с меховой накидкой пришла в магазин в среду, в день накануне убийств, и попыталась купить синильной кислоты на 10 центов. Она сказала, что она ей нужна, чтобы убить моль, портящую её котиковую накидку.

Бенс объяснил ей, что без рецепта яд купить нельзя, и она ушла. Хотя он никогда не видел мисс Борден, он сказал, что эта молодая женщина была именно она.

Среди горожанам и в полицейском отделении шли жаркие споры. Не являлась ли эта попытка купить яд доказательством, хотел знать Харрингтон, того, что у Лиззи были против кого-то убийственные намерения в день накануне убийств?

***

В то время—в 90-е годы 19-го века, происходил расцвет газет и трезвой, добросовестной, журналистики—задолго до того, как появились подписные статьи, “корреспонденты-расследователи” и ежечасные выпуски новостей.

Самой новой газетой в Фол-Ривер был “Глобус”. Вплоть до нескольких лет до этого, двумя главными газетами, объяснявшими поколениям подписчиков, что происходит у них в городе, были “Вестник” по утрам и “Новости” в середине дня.

“Глобус” был основан с явными намерением раскрутить рынок и переманить подписчиков от обеих других газет. Эта была версия 1892 года той желтой прессы которая сейчас продается возле касс в супермаркетах; стиль этот в те дни уже назывался “жёлтой прессой” и до тех пор существовал только в самых больших городах—главным образом в Нью Йорке. Если бы в 1892 году был замечен живой Элвис Пресли или НЛО, “Глобус” посвятил бы этому репортажу передовицу.

В субботу, во второй день после убийств, “Глобус” немедленно призвал арестовать Лиззи и промотивировал этот призыв потоком сюжетов, выражающих её вину. Это был курс, который эта газеты неустанно держала, начиная со следствия и суда и в течение многих лет после них. Все из этих сюжетов были тенденциозно настроены против Лиззи; многие были сфабрикованы. Полицейским репортёром “Глобуса” был Эдвин Портер, который позднее использовал свои статьи как основу для своей “истории” Трагедия в Фол Ривер, упомянутую в прологе.

Особенно хорошо он поторговал историей про Бенса. Его статья гласила: “Поведение мисс Лиззи Борден, когда её поставили лицом к лицу с человеком, который утверждает, что она спрашивала о яде, было окрашено презрением и пренебрежением; собственно говоря, её поведение было охарактеризовано полицией как странное.” Тот факт, что никакой такой встречи не произошло, нисколько не волновал Портера или “Глобус”. Это была отличная сказка, не правда ли?

***

В то время, когда в офисе Хильярда происходило собрание, около 4,000 человек, потных и толкающихся, полностью заблокировало Секонд-стрит. Потребовалось 20 полицейских для того, чтобы поддержать видимость порядка. Это был день похорон.

В 9:00 часов утра Джон Морз вышел из дома Борденов и неспешно побеседовал с журналистами, пробившимися вперед. Он заявлял о своей невиновности, потрясённый, скорее всего, своим избавлением от хотевшей его линчевать толпы накануне. Он заверял в своём “полном содействии” в поисках злодея и приглашал всех “досконально расследовать” своё алиби.

Преподобный Томас Адамс из Первой Конгрегационалистской церкви и местный миссионер Эдвин Бак, давний друг Лиззи, присоединились к 75 другим, находившимся бок о бок внутри дома. В гостиной гробы были выставлены рядом. До этого, в сопровождении Аделаиды Черчилль, спустилась из своей комнаты Лиззи. Минуту она простояла безмолвно возле гроба Эндрю, рыдая, и поцеловала его в губы.

Венок из вьюна был возложен на его уже закрытый гроб, а гроб Эбби украшал букет белых роз, привязанный белой сатиновой лентой. Были зачитаны фрагменты из Библии и спеты гимны, но надгробных речей не было.

В 11:00 Лиззи первая появилась выходящей из дома, крепко опираясь на руку гробовщика Джеймса Винварда. Те, кто уже успели обвинить её в том, что она не продемонстрировала никаких эмоций во время убийств или в течение дней опросов, также были возмущены тем, что во время похорон она не проявила никаких эмоций и не была одета в траур. Тем не менее, правда о том, как она была одета, была запечатлена женщиной-репортёром в её депеше в бостонский “Вестник”:

“Она была одета в плотно облегающее платье, отделанное чёрными кружевами, с простой юбкой и талией похожего скромного фасона и отделки, а на голове её была тёмная шляпа, обрамлённая похожей материей”.

Что касается её эмоционального состояния, журналист “Нью-Йорк Таймз” написал: “Её нервы были абсолютно расшатаны, и это было заметно по тому, как она дрожала, и как опиралась на человека, поддерживающего её. Когда она дошла до экипажа, то в изнеможении упала на подушки.”

Слишком поздно. Легенда была уже отлита в бетоне: Лиззи не испытывала скорби и не проявляла никаких человеческих эмоций.

Находящаяся в гораздо более спокойном состоянии Эмма последовала за ней. Она быстро прошла и села рядом с Лиззи, и обе обратили свой взор вперёд. Ни одна из них не взглянула на толпу на улицах; ни одна не заметила приподнятые в их честь шляпы и кланяющиеся им головы вдоль всего маршрута кортежа, из двух катафалков и 11 экипажей, проехавшего через часть центра города и поднявшегося на Холм к кладбищу “Дубовая Роща”. Похоронная церемония была закрыта для публики, и только 40 ближайших друзей семьи были приглашены сопроводить останки.

За минуты до того, как кортеж въехал на кладбище, его достигла телеграмма от штатного расследователя, приказывающая остановить церемонию. Церемония была остановлена на середине, and гробы были помещены в кладбищенский морг.

В следующий четверг доктора В. А. Долан, ассистируемый доктором Ф. В. Дрейпером и Дж. Г. Лири и клерком Д. Э. Коуном в качестве свидетелей, вошли в морг, провели формальное вскрытие, отделили головы обеих жертв, и отправили их для изучения в Гарвардский университет.

Было с их стороны милосердно, что эту деталь они от семьи утаили.

О том времени и убийстве

Эти 30 минут между тем моментом, когда Эндрю Борден вернулся в 10:45 домой и криком “Убийство!” в 11:15, вероятно, самые изучаемые полчаса во всей истории преступлений и, возможно, всё равно самые загадочные.

На суде над Лиззи окружной прокурор Вильям Муди обратил внимание на непрозрачность этого временного отрезка в своём обращении к присяжным.

“Из времени между теми моментами, когда Бриджет поднялась к себе наверх, и когда она снова спустилась, нужно вычесть, с одной стороны, время, ушедшее на то, чтобы вымыть полтора окна в гостиной и два окна в столовой и на то, чтобы убрать тряпку и воду. С другой стороны, из получаса между одиннадцатью часами и половиной двенадцатого нужно вычесть телодвижения Бриджет, Миссис Черчилль и Джона Каннингхэма.”

Близко, но мимо. Верно в первом случае; неверно во втором. Время, которое нужно исследовать, было не эти 45 минут между 10:45 и 11:30, а, скорее, эти 30 минут между 10:45 и 11:15, когда в полиции ответили на первый телефонный звонок. Муди открыл дискуссию о том, что на самом деле произошло, но вместо того, чтобы довести её до конца и предложить свою версию событий, он предпочёл, чтобы это решили присяжные. Это было как если бы Обвинение наспех соорудило дуговую лампу, чтобы осветить полный тайн колодец, но вместо того, чтобы пролить на них свет, она просто отразила их непрозрачность. При повторном рассмотрении объекты в кромешной тьме исчезли как призраки.

Никто больше не упоминал эти докучливые полчаса. Но кто-нибудь должен был бы их упомянуть, потому что посекундное изучение доказывает, что то, что было сказано, что произошло, или предполагалось, что произошло, вовсе не могло случиться.

Есть две контрольные временные точки в этой последовательности событий. Бриджет дала показания во время досудебного разбирательства, во время предварительного следствия, перед большим жюри и на самом суде, что колокол ратуши пробил 11:00 три минуты после того, как она пришла в свою комнату отдохнуть. Она сверила время со своими часами возле постели, которые позднее были проверены и найдены точными. Полиция получила телефонный звонок Каннингхэма, сообщающий о беспорядке на Секонд-стрит, в 11:15. Вдобавок к записи в полиции, он прилежно заметил время сам, и его часы тоже были проверены на точность.

Во время этого 15-минутного периода имели место некоторые известные события; другие могут быть только домыслены.

Дистанции и временные отрезки, приведённые ниже были вычислены автором непосредственно на месте, при помощи секундомера и следуя сценарию этих известных событий. Это минимальные временные участки, выделенные на разговоры и ответы и расстояния, покрытые в спешке. Они подразумевают почти что немедленные реплики, что невероятно, но теоретически возможно.

10:57:00 Бриджет идёт в свою комнату прилечь
11:00:00 Городские часы бьют одиннадцать
11:08:00 Лиззи кричит Бриджет спуститься
11:08-11:08:45 Бриджет встаёт, (обувается?), спускается вниз, слышит об убийстве, спрашивает Лиззи и её посылают за доктором Боуэном
11:08:45-11:09:30 Берёт шляпу и шаль, пересекает улицу
11:09:30-11:10:00 Стучится (дважды?); Миссис Боуэн (которая, возможно, находилась на кухне?) подходит к двери; говорит ей об убийстве, та объясняет, что доктора нет дома
11:10:00-11:10:45 Бриджет пересекает улицу назад к дому Борденов
11:10:45-11:11:15 Говорит Лиззи, что доктора нет дома, происходит ещё один разговор, её посылают сходить за мисс Рассел; уходит
11:11:15-11:11:45 Миссис Черчилль на улице видит суматоху, идёт на кухню, ставит продукты, смотрит из окна, обращается к Лиззи и её просят придти к Борденам
11:11:45-11:12:30 Миссис Черчилль уходит из кухни, выходит через парадную дверь, затем к дому Борденов и входит через боковую дверь внутрь
11:12:30-11:13:15 Длительный разговор о том, что случилось и где в это время была Лиззи; проходит в гостиную, видит тело; они решают, что нужно сходить за другим врачом
11:13:15-11:14:00 Миссис Черчилль уходит, торопится к конюшням Холла в конце квартала
11:14:00-11:14:30 Встречает Джона Каннингхэма, говорит ему об убийстве и просит его позвонить в полицию
11:14:30-11:14:45 Каннингхэм идёт к ближайшему телефону
11:14:45-11:15:00 Звонит в полицию

Сомнительно, чтобы любое из перечисленного заняло меньше времени, чем указано. Если согласиться, что эти временные рамки и телодвижения правдоподобны, получается максимум из восьми минут от того момента, когда городские часы пробили одиннадцать до того момента, когда Лиззи позвала Бриджет спуститься—а не 10 или 15 (или дольше), о которых давала показания Бриджет.

В течение этих восьми минут – даже начиная с того самого момента, когда Бриджет пошла в свою комнату—Лиззи не могла бы пройти туда, где была спрятана сечка (в её комнату, в комнату для гостей, в подвал?), вернуться в гостиную, убить Эндрю, спрятать сечку, осмотреть себя, причесаться и смыть неизбежные пятна крови, подняться обратно в свою комнату, переодеться, спрятать где-нибудь испачканную одежду, вернуться вниз, выйти во двор, подобрать груши, войти в амбар, подняться на сеновал, съесть груши, спуститься обратно вниз, вернуться в дом и, наконец, позвать Бриджет.

Явно, что физически сделать всё это за восемь минут невозможно. Конечно, восьмиминутное окно не оставляет времени на 30-минутную, 20-минутную или даже 15-минутную экскурсию в амбар—и это и учитывая и не учитывая время, ушедшее на убийство и всё, что ему сопутствовало.

Так как время, когда в отделении полиции ответили на телефонный звонок не может быть изменено, есть только одна другая альтернатива: Бриджет не сказала правду о том, как она услышала городские часы и вся эта цепочка событий началась раньше, чем в одиннадцать часов.

Но зачем Бриджет лгать? Так как она сказала, что, когда она услышала городские часы, она сверила время по своим собственным часам, её показания не могли быть простой ошибкой; в таком случае они должны были бы быть умышленно ложными.

Кто выигрывает от того, что время изменено и ужато? Не Лиззи, ведь если всё это оставлено необъяснённым, такой короткий промежуток времени делает её экскурсию в амбар и/или убийство Эндрю практически невозможными. У неё просто не было бы времени совершить и одно из этих действий, не говоря уже об обоих.

Другой 15-минутный отрезок времени, упомянутый Муди, от 10:45 до 11:00, также неясен и непонятен.

В центре города Эндрю зашёл в магазин Клегга, где плотники Джозеф Шортсливз и Джэймс Мэтер занимались каким-то ремонтом. Шортсливз заметил время, когда Эндрю двинулся домой. Это было в 10:45.

Разумно предположить, что на то, чтобы пройти три квартала к дому № 92 на Секонд-стрит, ушло пять минут. 10:50:00.

Эндрю возился с замками парадной двери; Бриджет отложила свою работу, подошла ко входной двери и впустила его. Сначала он прошёл в столовую и сел там. 10:51:00.

Он взял ключи с камина и поднялся в свою комнату. Зачем, нам неизвестно. Но разумно предположить, что экскурсия наверх плюс время, ушедшее на цель этой экскурсии и время, ушедшее на то, чтобы спуститься обратно в гостиную, заняли три минуты. 10:54:00.

Лиззи спустилась вниз, спросила насчёт почты, сказала ему, что Эбби получила записку и ушла, и прошла с ним в гостиную, где он снял пальто, сложил его на диване и начал читать газету. 10:56:00.

Бриджет закончила мыть два окна в столовой (минуту на каждое) и два в гостиной, где был Эндрю (минуту на каждое). 11:00:00.

Она обсудила с Лиззи тот факт, что Эбби ушла и то, что нужно запирать двери. Она выжала свою тряпку, вылила воду из ведра, поговорила с Лиззи о вероятности того, что она уйдёт, и ушла в свою комнату. 11:02:00.

Два отрезка времени по 15 минут тут накладываются один на другой, и сомнительно, чтобы Бриджет могла уйти в свою комнату в 10:57. И также трудно поверить в то, что Эндрю мог ещё и заснуть во время всей этой суеты и разговоров.

Некоторые теоретики охарактеризовали Лиззи как умную, расчётливую исполнительницу удивительно тщательно спланированного убийства. Тогда как объяснить её попытку, как утверждается некоторыми, купить накануне синильную кислоту? После того, как она потерпела в этом неудачу, когда у неё нашлось время на то, чтобы выработать альтернативный план, и как она могла предвидеть неожиданный визит Морза, и знать заранее, когда и если он уйдёт из дома утром, и когда он может вернуться, или то, что Эбби вдруг решит, в этот нестерпимо жаркий день, что надо вымыть окна, или то, в каком порядке Бриджет будет их мыть, чтобы ей не было видно, или то, что не будет криков и сопротивления со стороны какой-либо из жертв, которые могли бы кого-нибудь насторожить, и в какой момент Бриджет может войти в дом и обнаружить её, с кровавой сечкой в руках—и ещё с десяток подобных непредсказуемых деталей.

Алтернатива—объявить, что она импульсивная, безумная, убивающая наугад, направо и налево, со свидетелеми в лишь нескольких футах, фактически отбивающая чечётку в заминированном поле. Но сказать такое, это наделить её таким ореолом удачливости и везения, которых не было никогда ни у какого убийцы.

И невозможно, чтобы всё было и так, и этак.

Винникум и прочие странности, Часть II

А как же повод?

Определённо, никто из тех, кто знал мистера Бордена и его жену, не может хоть как-нибудь объяснить это дело, руководствуясь тем, что было о них известно в деловых или общественных кругах. Кроме как чисто теоретически связывая повод для преступления с деньгами, никто не может выдвинуть никакой теории, которая подтверждалась бы фактами, известными на настоящий момент. Это не было ограблением, потому что имущество было не тронуто. Мистер Борден всегда был хитрым дельцом, и его бережливость помогла ему накопить состояние в полмиллиона долларов. Тем не менее, вёл он себя предельно честно, и хоть он и ожидал доллар за доллар и цент за цент, он всегда предлагал то же и другим. Нажил ли он себе по ходу дела какого-либо врага, который, увлеченный желанием отомстить, был бы готов запачкать свои руки кровью—об этом никто вне семьи никогда не подозревал, и может это было так, а может и нет. Единственный другой повод—тот, что был у тех, кому их смерть была финансово выгодна, но те, кто их знает, не могут такое допустить ни на минуту.

Разговоры с домочадцами

В этом деле не было обнаружено никаких дальнейших фактов, которые могли бы быть добыты от живущих в доме. Что касается Бриджет Салливан, служанки, которой около 25 лет, уже было установлено, что во время нападения на мистера Бордена она находилась на чердаке. Её показания звучат так: “Большую часть утра я мыла окна и постоянно входила и выходила из дома. Когда мисс Лиззи спустилась вниз, я отправилась в одну из верхних комнат, чтобы закончить мыть окна. Я была там до тех пор, пока крики Лиззи не привлекли моё внимание; тогда я спустилась и пошла за доктором Боуэном. Я не видела, чтобы кто-либо входил или выходил из дома.”

Мисс Борден сделала следующее заявление полицейскому Харрингтону—как только она пришла в себя достаточно, чтобы связно говорить о случившемся. Оно отличается от того, что она рассказала доктору Боуэну только в одной частности, а именно в количестве времени, которое она провела вне дома в амбаре. Она сказала, что она отсутствовала около 20 минут и, когда её попросили уточнить, настаивала на том, что это было не больше 20 минут, а может и меньше. Она сказала, что её отец жил в дружбе и доверии со своими работниками по ту сторону реки, и что она имела возможность всё о них знать, если только не случилось что-нибудь необычное за последние несколько дней. Она рассказала историю про разозлившегося съёмщика, сказав, что этот человек приходил к её отцу дважды, но тот упорно отказывался сдать ему помещение, которое он хотел, для названной им цели. Единственной пустующей на тот момент собственностью мистера Бордена было помещение, недавно освобождённое Бейкером Гэтсби, и подразумевалось, это и было то помещение, которое этот человек хотел использовать. Мистер Борден сказал ему во время его первого визита, чтобы он пришел снова, и что тогда он даст ему ответ по поводу аренды. Предполагается, что это был человек не местный, и что когда он приехал снова, он обнаружил, что помещение занял Джонатон Клегг. Предполагается также, что этот съёмщик хотел использовать помещение под магазин спиртного, и что мистер Борден этого не мог допустить. Тут можно лишь добавить, что полиция не придаёт этой истории особого значения.

Патологоанатом

После вскрытия доктора Доллана попросили выразить своё мнение, но новых фактов он добавить не смог. Он описал раны и сказал, что смерть, должно быть, была почти мгновенной в обоих случаях, после первого же удара. Реагируя на слух об отравленном молоке, доктор взял образцы молока и мягких тканей жертв для дальнейшего анализа. Он придерживался мнения, что раны были нанесены сечкой или ножом мясника, и человеком, способным нанести достаточно сильный удар, чтобы пробить череп. Во вскрытии ассистировали доктора Колин, Дэдрик, Лири, Ганнинг, Дутра, Туртело, Пэкем and Боуэн.

Примечания

Джон Мэер ехал в трамвае по дороге Нью-Бостон в четверг днём в весьма нетрезвом состоянии. Он говорил, что будь за этого человека назначено денежное вознаграждение, он смог бы его найти за 15 минут. Будучи допрошенным полицейским о том, что он на самом деле знает, Мэер сказал, что какой-то мальчик видел, как невысокий человек с тёмными усами выходил из дома во время убийств, и пройдя по Секонд-стрит, повернул на Плэзант-стрит. Мэер был посажен в тюрьму за пребывание в общественном месте в состоянии опьянения.

Полицейские Дорти и Харрингтон весь день дежурили у дома с тех пор, как было объявлено о случившемся.

Была жаркая работа для полицейских, которым поручили искать орудие убийства на чердаке амбара, но они самым тщательным образом обыскали там все углы.

Полицейские Дайсон, Фергюсон, Мэйол, and Хайд получили приказ охранять дом до часу ночи, когда их сменили Дорти, Харрингтон, Макарти, and Рэйган.

Постарались раздобыть информацию относительно собственности, оставленной Авраамом Борденом, отцом Эндрю. Поиски в архиве наследственных дел показали, что Авраам не оставил никакого завещания, и что Эндрю был назначен администратором его имущества. Мать Эндрю оставила завещание, но её собственность состояла из менее чем $3,000 и что всю эту сумму она завещала своим братьям и племянницам.

Полицейский Мэдли был самым занятым из всех, бегая по городу в среду (на самом деле в четверг) вечером, и каждое замечание или предположение, связанное с трагедией были им тщательно проанализировано.

Когда об убийствах услышали те, кто был на экскурсии (т.е. пикнике полицейского отделения в Рокки-Пойнт), они показались им слишком неправдоподобными, и многие из них не верили, пока они не оказались дома.

Если бы было возможно обнаружить преступника благодаря профессионализму и упорному труду, то заместитель начальника полиции Флит уже давно посадил бы его за решётку.

Каждая утренняя газета в Бостоне прислала своего корреспондента в этот город в четверг вечером и, в результате, для телеграфистов хватило работы далеко за полночь.

Ажиотаж вокруг этой трагедии продолжался всю ночь, и вплоть до полуночи требовалось некоторое количество полицейских, чтобы разгонять толпу перед домом.

Среди множества предметов, найденных на участке дома, есть лом длиной более 3 футов [1 м.] и весом около 9 фунтов [4 кг.]. Он был найден в амбаре одним из полицейских. Сначала показалось, что на нём кровь, и торопливое расследование двумя или тремя из них убедили нашедшего, что субстанция, которой он запачкан—это таки кровь. Впоследствии он был принесён в полицейский участок, где было обнаружено, что эти пятна—всего лишь несколько капель краски и ржавчины.

Племянница Морза

Миссис Эмери, которую навестил мистер Морз, весьма открыто держалась с полицейским Мэдли, взявшим у неё интервью в четверг вечером. В ответ на его вопросы она ответила, что в этот день у неё было несколько посетителей, и что одним из них был Джон Морз. “Он ушёл отсюда в 11:30 утра”, сказала она.

Старшая дочь

Мисс Эмма Борден, гостившая в Фэрхейвене, вернулась домой в четверг вечером, вызванная новостью о преступлении. Ей не рассказали подробностей о убийствах, и услышав их, она лишилась сил. Она—самая старшая из дочерей Эндрю Бордена от его первой жены. В день убийства весь ранний вечер улица была полна народу, и ни один из них не допускался на территорию дома до тех пор, пока они не сообщали, по какому делу они идут. Дом был оцеплен охраной, и полицейские дежурили внутри. Ни о каких дальнейших событиях рассказано не было. Семья отправилась спать вскоре после 10 часов и дом погрузился в темноту. Похоронных дел мастер Винвард по просьбе мисс Борден взял на себя заботу об останках, и приготовит их для похорон.

Обсуждаемые теории

Сегодня на улицах не обсуждалось ничего, кроме убийств, и интерес к ним не угасает. Единственной новостью для обсуждения стало объявление о том, что семья предложила награду в $5000 за обнаружение убийцы.

Теории, предложенные теми, кто был тесно связан с этим делом, сходятся в одном: что убийца хорошо ориентировался, и осуществил свой кровожадный план со скоростью и уверенностью, указывающими на хорошо продуманный замысел.

Сыщик Сивер и другие члены штатной полиции помогают местному полицейскому отделению в его работе, и офис маршала—самое оживлённое место в городе. О новых уликах докладывается каждый час, и полицейские активно прослеживают каждую историю.

Мистер Морз, гостивший у Борденов, хорошо известен в этом городе, где он родился и жил долгие годы. Вспоминают, что довольно рано в своей жизни он отправился на запад и занимался разведением лошадей в штате Айова. Говорили, что он был очень успешен со своими лошадьми, и что сколотил порядочное состояние. Из его дел ничего не было известно, кроме того, что он сказал друзьям, что он привез целый поезд лошадей из Айовы на продажу, и что сейчас они находятся в Фэрхейвене.


Важная пропажа

Письмо, о котором было упомянуто в четверг, посланное миссис Борден и сообщающее о болезни подруги, с тех пор исчезло. Говорилось, что прочитав его, миссис Борден его разорвала и бросила клочки в огонь. Обрывки обугленной бумаги были найдены в камине, но в недостаточном количестве для того, чтобы дать представление о содержании записки. Похоже, что никто в доме не знает, откуда могло придти это письмо, и поскольку сам факт наличия этого письма публично обсуждался и оно считается достаточно важным, считается вероятным, что его отправитель поделится с членами семьи обстоятельствами его создания и, таким образом, снимет с себя подозрения.

Зародились различные слухи; согласно одному из них, прошлой зимой, после таинственного ограбления дома, мисс Борден уверяла свою подругу, что у её отца есть где-то враг. Корреспондент “Вестника” взял интервью у дамы, которой, как говорилось, об этом было сказано, но она отрицала, что что-либо об этом знает. Другой слух гласит, что во дворе был найден топор, но полиция о нём ничего не знает.

Теория о съёмщике

Возможные причины этого убийства возникают сейчас так быстро, что практически невозможно все их расследовать. Едва ли одна из них достаточно весома для того, чтобы кого-либо заподозрить, но каждая из них тщательно рассматривается. Самая последняя из них—о бывшем съёмщике по имени Райан. Согласно полученной информации, Райан занимал верхний этаж дома, принадлежащего мистеру Бордену, и вёл себя настолько несносно, что Борден приказал ему съехать. Когда он сообщал ему об этом, он был вынужден спуститься на нижний этаж, чтобы избежать потока брани, которым тот его осыпал, а когда эта семья съехала, было сделано замечание, что они хотели бы видеть его мёртвым. Больше про это ничего не известно, но поскольку проверяются все дела и слова, связанные с мистером Борден в прошлом, это дело тоже было исследовано, но ничего обнаружено не было.

Мужчина с ножом мясника

Братья Гриффитс, плотники на Анаван-стрит, рассказывают историю, которая, возможно, имеет большое значение применительно к ужасной трагедии. Они ехали по Плэзант-стрит около 11 часов в четверг утром, когда их внимание привлёк человек, быстро шедший по тротуару перед зданием Флинта. Под мышкой, рукояткой вниз, он нёс нож мясника, совершенно не похожий ни на один ими когда-либо виденный. Его размер заставил их более чем бегло взглянуть на него. Выглядел он как инструмент, которым иногда пользуются торговцы рыбой. Он выглядел ржавым, как если бы им давно никто не пользовался.

Этот мужчина одет был очень бедно. Он был безбородым и маленького роста. Поскольку орудие, которым были совершены преступления, найдено не было, плотники отважились высказать мнение, что нож, который они видели и был тем орудием, которым были убиты мистер Борден и его жена.

Саутард Миллер

Одного из самых почитаемых граждан города и близкого друга мистера Бордена спросили, что он думает об этом деле. Он ответил, что о том, что касается повода для преступления, он не может дать никакого ответа. Он знал мистера Бордена больше полувека, и тот вёл себя так, что никто не мог иметь к нему никаких претензий. За всё то время, что он был знаком с мистером Борденом—а это было очень близкое знакомство—не было такой семейной ссоры, которая, при любых обстоятельствах, могла бы привести к совершению такого акта. В том, что касается мистера Морза, мистер Миллер был с ним знаком около года, и за это время он наблюдал ничего, что могло бы настроить его против него. Дочери мистера Бордена были приличные дамы, и всегда вели себя настолько безупречно, что и тень скандала не могла на них упасть.

Собрали цепочку

Полиция провела расследование дюжины зацепок и собрала цепочку косвенных доказательств, указывающую в определённом направлении с поразительными совпадениями.

Заявление, что мисс Лиззи вчера поменяла платье, сегодня было опротестовано служанкой, которая заявила, что она весь день была в одном и том же платье. (Лиззи поменяла таки своё платье, как заявили они обе, и она и Бриджет. Это либо ошибка корреспондента, либо ещё один из ходивших слухов.) История, рассказанная Морзом о его визите в деревню Флинт, была исследована и найдена достоверной с незначительными отклонениями во времени, которые ничего не меняют. Нет никакого сомнения в том, что он был далеко от дома, когда были совершены преступления.

Полиция разрабатывала другие теории и то, что они обнаружили, поставило их лицом к лицу со смущающими сложностями. Теория об отравленном молоке была расследована, и была обнаружена неудавшаяся попытка приобрести препарат в магазине на Саус-Мэн-стрит, которая, возможно, имеет что-то общее с дальнейшим развитием этого дела.

Полиция приберегает эти факты и другие важные факты, которые у неё имеются, и обещают сенсацию, когда придёт время преподнести все эти данные публике. Высказываются за необходимость ещё одного обыска дома и участка, чтобы выявить орудие, которым было совершено деяние. Это станет важной связкой в цепочке материальных свидетельств, и пока оно не найдено, вряд ли будет сделан какой-либо решительный шаг.

Врач, принимавший участие во вскрытии, сказал журналисту, что если бы мёртвые могли говорить, они бы обнародовали тот факт, что не было никакого таинственного незнакомца, который лишил их жизни; что лицо, совершившее грязное дело было в тот момент недалеко от места действия и точно знало, где взять орудие. Когда его попросили объяснить эти таинственные намёки, он отказался комментировать дальше, объясняя, что серьёзные подозрения не могут служить уликами.

Итак, непроизносимое было почти произнесено. Аллюзия журналиста о возможном поводе для преступления было первым дерзким, почти захватывающим дух намёком на то, что, в отсутствие любого другого мотива, нужно присмотреться к тем, кто выигрывал от смерти Эндрю и Эбби. Совершенно явный намёк на Эмму и Лиззи, а раз Эмма была в отъезде, у Браунэллов в Фэрхейвене, то...?

Замечание о том, что полиция “обнаружила вещи, ставящие её лицом к лицу со смущающими трудностями” было ещё одним намёком, а предсказание не названного врача о том, что могли бы сказать мёртвые, в первый раз подошло вплотную к тому, чтобы обвинить Лиззи в том, что нельзя было произнести вслух.

Винникум и прочие странности

В анналах Борденовского дела содержатся необъяснимые загадки; загадочное поведение Джона Винникума Морза является одной из главной из них. Один знаток Борденовского дела как-то заметил, что будь у него возможность задать Лиззи лишь один вопрос, то он был бы не о её вине или невиновности, а о том, как она может объяснить поведение Морза.

Его сестра Сара вышла замуж за Эндрю 47 лет прежде, когда Борден был молод и боролся за существование. Она родила ему Эмму, Лиззи и маленькую Элис, которая не выжила. Джон и Эндрю вместе начали мебельный бизнес, но особенного успеха он им не принёс. В возрасте 25 лет Джон последовал совету Горация Грили и уехал на запад США, в Хейстингз-Миллз, штат Айова, где, по его словам, он добился успеха как только сошел с поезда. Он вернулся в Массачусетс, в Южный Ярмут, недалеко от Нью-Бедфорда. Теперь он был, по его словам, торговцом лошадьми, и, в качестве доказательства сказал, что имеет целый поезд лошадей. Он приехал, чтобы провести несколько дней у Борденов, но, странное дело, он не привёз с собой ни единой вещи: ни расчёски, ни рубашки, ни зубной щётки.

Эндрю был его ближайшим другом и часто советовался с ним о делах. Именно эта тесная дружба привела его в дом Борденов накануне. “Эй, Джон”, воскликнул Эндрю. “Это ты? Ты уже пообедал?”

Миссис Борден сказала, “Садись. Мы только что поели, и всё ещё горячее. Это не составит для нас никакого затруднения.”

По его словам, он поел и они поговорили. Затем он ушёл по делам, и вернулся в тот вечер в 20:30. Они ещё поговорили до 10 часов, когда все разошлись спать.

На следующий день он встал в шесть часов утра и ушёл около девяти, обещая, что вернётся к полуденному приёму пищи. Он был занят тем, что покупал пару быков и навещал свою племянницу. Поразительно, что он смог восстановить свой маршрут минуту за минутой и улицу за улицей, включая номер трамвая, на котором он ехал и номер на бляхе кондуктора, который этот трамвай вёл. То, что он помнил, хватило бы для целого набора алиби.

Когда он вернулся в 12:00, он видимо не заметил несколько сотен людей, скопившихся перед домом Борденов. Он прошёл мимо боковой двери, где крупный Чарльз Сойер, в своей красной полосатой рубашке, всё ещё преграждал вход. Он ни с кем не разговаривал, и никого не спросил о поводе оживления. Вместо этого, он пробился сквозь толпу и прошел на задний двор, где он подобрал несколько груш и беззаботно прислонился к углу амбара. Он не проявил никакого любопытства по поводу того, почему Сойер охранял заднюю дверь или почему полицейские лихорадочно бегали взад-вперёд из дома.

Наконец, окончив с грушами (позднее он свидетельстовал, что это была лишь одна груша, но полицейский, который его видел, сказал, что их было три) он прогулочным шагом подошёл к дому, назвал себя у задней двери и вошёл в дом.

“Я открыл дверь в гостиную и обнаружил людей, в том числе врачей,” сказал он журналисту. “Я вошёл, но едва взглянул на тело. Нет, я не посмотрел на него достаточно внимательно, чтобы быть в состоянии описать его. Потом я пошёл наверх и так же поспешно взглянул на убитую женщину. Я очень плохо помню, что произошло.”

Он был в доме в общей сложности три минуты. Вот вам и всё, полученное от него относительно его “лучшего друга” и “убитой женщины.”

* * *

В своей роли полицейского врача доктор Долан насмотрелся трупов, и он не стал участвовать в домыслах, наводнивших дом, о том, как были убиты Эндрю и Эбби. Хотя наука о судебной медицине была в 1892 году малоразвита, Долан мог определить по почерневшей, свернувшейся крови ран Эбби и свежему, красному потоку из ран Эндрю, что Эбби уже была мёртвой примерно за час до того, как пришла очередь Эндрю.

Если Эндрю умер в 11:00, то Эбби умерла в 9:30 или 10:00. Этот отрезок времени, когда никто ничего не видел и не слышал, имел значение. Доктор Долан вспомнил о загадочной записке, и он спросил у Лиззи, где она может быть. Но Лиззи не знала. Все принялись искать её—в сумочке Эбби и в её шкатулке для шитья.

“Ну, тогда,” предложила Элис, “она, наверное, бросила её в огонь.” Позднее полицейский Харрингтон дал показания, что он видел доктора Боуэна на кухне, читающего что-то на клочке бумаги. Когда его спросили, что это было, он ответил, “Ничего особенного. Что-то о том, куда собирается поехать моя дочь.” Он небрежно бросил его в топку плиты.

* * *

Весь этот день и весь следующий в полицейское отделение поступала информация от “добровольцев”, искренне хотевших помочь, а также от неизбежных искателей быстрой славы.
Почти весь полицейский состав, вернувшийся из своего ежегодного пикника на морском берегу в Рокки-Пойнт, был за небольшим исключением задействован в работе над случившейся ужасающей трагедией.

"Вестник" от 5 августа предоставил населению города позднейшие факты, слухи и домыслы:

Ужасное событие четверга

Никаких догадок о том, кто мог его совершить

Полиция трудится изо всех сил, чтобы сорвать таинственную вуаль,

прикрывающую эту ужасную трагедию

Почтовая открытка, которая всё может связать вместе

Дальнейшее расследование обстоятельств убийств, случившихся в семье Борденов окутывает их непроницаемой таинственностью. Нет другого такого события, когда-либо случившегося в Фол-Ривер или поблизости, которое вызывало бы такое сильное возбуждение. Начиная с того момента, когда история об этом преступлении была впервые здесь рассказана, до поздней ночи, Секонд-стрит была запружена любопытными, жаждущими услышать подробности, не упомянутые ранее. Разные теории были выдвинуты, некоторые из них вполне правдоподобные, но ни одна из них не была неуязвимой от возражений, предложенных обстоятельствами дела. Все сходятся в том, что поводом отвратительного деяния являются деньги, но в какой степени и по отношению к какому человеку, невозможно себе представить. То, что такое кровавое деяние как это, совершённое среди бела дня, в доме на одной из самых оживленных улиц, могло быть совершено так быстро и бесшумно, и что убийца смог покинуть дом, не привлекая к себе никакого внимания, удивительно в высочайшей степени. Никто из находящихся в доме не видел никого, кто бы вошёл в дом, хотя все они, кроме мистера Бордена, были чем-то заняты в комнатах или во дворе.

Был ли он спрятан?

А могло ли быть так, что убийца был спрятан внутри жилища и ждал подходящего момента, чтобы осуществить свой злодейский замысел? Чем более рассматривают обстоятельства дела, тем более вероятной становится такая точка зрения. Люди, которые тщательным образом исследовали территорию, полагают, что мистер Борден был первой жертвой и что убийство миссис Борден было ни в коем случае не непреднамеренным. Закончив свою кровавую работу внизу, убийца бесшумно проскользнул в комнаты наверху в поисках жены и, обнаружив её в северо-западной комнате идущей по направлению к туалетному столику, подкрался к ней сзади, не обратив на себя её внимание, и нанёс роковой удар.

Правдоподобие такого взгляда опирается на тот факт, что падение миссис Борден, которая весила почти 200 фунтов [90 кг.] потрясло бы здание и разбудило бы её мужа, который не мог крепко заснуть в гостиной —ведь это было всего лишь несколько моментов после того как его дочь видела его там спокойно читавшим. Дальнейшее расследование подтвердило мнение о том, что убийца не гнался за миссис Борден наверх, потому что она находилась настолько близко к концу комнаты, что ей пришлось бы повернуться и встать лицом к своему преследователю, и раны на её голове были бы совсем другими.

Двадцать минут—это был весь промежуток времени, за который убийца должен был совершить свою ужасную работу; спрятать орудие, которым он осуществил своё преступление, и спрятать его таким образом, чтобы не оставить следов крови ни на ковре, ни еще где-нибудь в доме, с помощью которых можно было бы понять, как он скрылся; выйти из дома через боковую дверь находящуюся в 15 футах [4,6 м.] от амбара, где была его дочь, и на приблизительно таком же расстоянии от дома Баффинтона к северу; пройти всю длину дома, и уйти в ту или другую сторону по Секонд-стрит. Джон Кэннингэм, который приблизительно в это время шёл по этой улице, не увидел никого, кто прошёл мимо него, и люди, жившие там, никого не увидели. Если бы этот человек пробежал сквозь сад и перепрыгнул через забор на участок Шаньонов, уходя путём Тирд-стрит, ему пришлось бы миновать дверь амбара, и он был бы виден из жилых комнат дома Шаньонов. Как убийца мог совершить так много в такой короткий промежуток времени и так успешно замести свои следы, является одной из самых загадочных особенностей этого дела.

«Она не моя мать!» Часть II

Как и все в доме, Лиззи провела беспокойную ночь, но утром почувствовала себя лучше, достаточно хорошо, чтобы ей захотелось пройтись пешком в центр города, в один из её любимых магазинов, Саржентс, и выбрать ситец для пары платьев, по очень хорошей цене восемь центов за ярд [50 копеек за метр].

Как она сказала, она оделась для выхода в город в платье из голубого батиста с набивным тёмно-синим ромбоидальным узором. Она спустилась вниз около 9:30 часов утра и съела на завтрак только одно печенье (ну, может быть, два) и выпила чашку кофе. Она поболтала с миссис Борден о какой-то ерунде и решила погладить несколько своих лучших носовых платков, которые она постирала накануне.

Миссис Борден сказала ей, что получила записку от заболевшей подруги и собирается пойти навестить её, а потом зайдёт в магазин купить что-нибудь к ужину, и спросила, нет ли чего-нибудь особенного, что Лиззи хотела бы? Лиззи ответила, что она ничего особенного не хочет.

Отец вернулся домой из почтового отделения и ничего для неё не принёс. Она сказала ему о том, что миссис Борден ушла, достала гладильную доску и поставила чугунные утюги на плиту греться.

Слышала ли она, когда принесли записку миссис Борден? Нет, очевидно, приходили до того, как она встала, или после того как она спустилась и ушла на кухню. Она ничего не слышала и саму записку не видела.

Ожидая, пока утюги нагреются, она вышла на задний двор, надеясь, что там будет прохладнее, чем на кухне. Бесцельно слоняясь, она подобрала одну-две груши из-под дерева, с мыслью, что фрукты пойдут на пользу её пищеварению.

Вспомнив, что в следующий понедельник с другими прихожанами её церкви она собирается ехать на загородную прогулку в Марион на заливе Базардз, ей пришла в голову мысль порыбачить там часик-другой на прохладном берегу ручья, и тут она вспомнила что ей, в последний раз, когда она была на ферме, на её снастях не хватало грузил, и что, может быть, ей следует захватить с собой немножко железа или свинца, чтобы соорудить несколько грузил.

Она зашла в амбар, раньше служивший конюшней (лошадей теперь держали в Сванси) и порылась в обрезках металла, которые, как она помнила, лежали там в маленькой коробке. На первом этаже она ничего не нашла, и поднялась наверх на сеновал.  К её удивлению, на сеновале было прохладней, и она лениво порылась среди кусков свинца, съела ещё одну грушу, поглядела из окна и, в общей сложности, провела там минут 30, а может и 15 или нечто среднее.

Выходя из сарая она услышала что-то, напоминающее стон, и поторопилась к задней двери в дом. Обнаружив, что та была не заперта, она ворвалась сначала на кухню, а потом понеслась к двери гостиной.

Она открыла дверь и в ужасе отпрянула. Её отец лежал на диване, его лицо покрыто кровью. Она не знала, жив ли он, и не стала разглядывать глубокие раны у него на лице, или его глаз, выдавленный и болтающийся у него на щеке, но ей было понятно, что он безнадёжен.

Она подбежала к задней лестнице и закричала: “Мэгги, спускайся! Быстро! Отец убит! Кто-то вошёл в дом и убил его!” Мэгги прибежала вниз и была немедленно послана через улицу к двухквартирному дому доктора Сибери Боуэн. Там миссис Боуэн сказала ей, что доктора нет дома, но заверила её, что как только он вернётся, она его немедленно пошлёт к ним.

Мэгги прибежала назад и снова была послана, на этот раз, найти мисс Элис Рассел, подругу обеих Эммы и Лиззи.

“Найди её”, кричала Лиззи. “Я не могу оставаться здесь одна.”

Миссис Аделаида Черчилль, чопорная вдова, проживавшая в доме рядом (именуемом «Баффингтон» в честь первого мэра Фол-Ривер, который когда-то там жил), увидела эти перебежки и, выглянув из окна своей кухни, увидела Лиззи, взволнованную и возбуждённую, стоявшую прислонившись к косяку задней двери. Она открыла окно и позвала её: “Что случилось, Лиззи?”

Лиззи ответила, “Ох, миссис Черчилль, приходите! Кто-то убил отца!” Миссис Черчиль немедленно пришла и, увидев, что никакой медицинской помощи нет, побежала искать врача. По дороге ей повстречался газетчик Джон Каннингхэм, и она попросила его сбегать в извозчий двор, находившийся недалеко на  той же улице, и позвонить в полицию.

* * *

В этих двух версиях событий были один-два пункта, которые смущали полицейских. Во-первых, почему никто не видел и не слышал человека, вторгшегося в дом и совершившего убийства? Во-вторых, каким образом кто-либо смог проникнуть в дом, а затем выйти из него, со всеми этими дверями, запертыми на несколько замков?

Хотя полиция и не была представлена в полном составе, так как многие полицейские находились на ежегодном пикнике в Рокки-Пойнт, к тому моменту полиция заявилась в достаточном количестве. Также набежали друзья и соседи. Тесный дом бурлил, и сотни топтались на улице перед ним.

Аделаида Черчилль и Элис Рассел опекали мертвенно-бледную Лиззи, поочерёдно то прикладывая ей ко лбу прохладный компресс, то обмахивая её соломенным веером, на котором был изображён логотип местной фирмы, торговавшей льдом и ледовыми ящиками. Они сидели на кухне, в стороне от полицейских, толпившихся в проходах, в столовой и в гостиной.

Патрульный полицейский Джордж Аллен, новичок на этом поприще, оказался первым полицейским, прибывшим на место преступления. Один лишь только взгляд на изувеченный труп, и осознание того, что у него было одно из самых видных имён в городе—это было всё, что ему надо было знать. Ему была нужна помощь—помощь от начальства. Он быстро проверил, что передняя дверь заперта, и, подозвав из толпы приятеля, Чарльза Сойера, поставил его у боковго входа, чтобы тот охранял дом, а сам рысцой потрусил в участок с рапортом о том, что случилось на Секонд-стрит 92.

В то же время, когда полицейский Аллен умчался рапортовать, повозка доктора Боуэна остановилась на другой стороне улицы. Лиззи, мертвено бледная и готовая в любую минуту упасть в обморок, пригласила его жестом в гостиную. “Отца убили.”

У него ушло одно мгновение на то, чтобы это подтвердить.

“Видели ли вы кого-нибудь рядом?"

“Нет. Никого.”

“Где были вы?”

“Я была в амбаре, искала там железо. Ох, сейчас упаду в обморок!”

Аделаида и Элис помогли ей подняться из кресла-качалки в чудовищно душной, жаркой кухне и помогли ей перебраться в столовую. Пока доктор Боуэн покрывал тело Эндрю Бордена простынёй, Лиззи обернулась в дверном проходе и спросила его, не может ли он послать телеграмму Эмме, гостившей в Ферхейвен, с просьбой вернуться домой.

Когда все собрались в столовой, Бриджет сказала, что, может быть, миссис Борден находится в доме Вайтхедов, где жила её единокровная сестра. Лиззи сказала, что она так не думает, но что, возможно, она вернулась домой; что она слышала шум. Мэгги, не хотевшая идти наверх одна, попросила Аделаиду пойти вместе с ней посмотреть. Они отправились вместе и, мгновение спустя, Аделаида вернулась в столовую, вся белая.

“Она там?”, спросила Элис.

“Да! Она там, наверху.”

* * *

Полицейский Аллен вернулся с подкреплением, полицейскими Маллэйли, Дорти и Виксон. Доктор Боуэн тоже вернулся, отправив Эмме телеграмму, и с ним пришёл патологоанатом Вильям Доллан. Когда в полицейском отделении узнали, что обнаружилась ещё одна жертва, были также посланы полицейские Харрингтон и Мэдли, а также заместитель начальника городской полиции Джон Флит.

Тело Эбби Борден лежало в комнате для гостей наверху парадной лестницы, втиснутое между свежезастеленной постелью и маленьким туалетным столиком. Как и с Эндрю, лежащим внизу на диване, её голова была варварски проломлена. Волосяная накладка, часто использовавшаяся для улучшения причёски или, в случае Эбби, чтобы скрыть назревавшую лысину, лежала рядом на полу. Доктор Боуэн прикоснулся сзади к её шее, чтобы определить температуру тела, и совершенно инстинктивно, пощупал пульс, которого, он знал, не было.

Дверь в гостевую комнату была осторожно закрыта. Сегодня это может показаться случаем половой дискриминации, но с расследованием смерти миссис Борден решили повременить; приоритет был отдан главе семьи и хозяину дома.

Внизу полицейский Майкл Маллэйли осмотрел тело Эндрю и нашёл серебряную цепочку, часы, и бумажник в котором было $85 банкнотами и 65 центов мелочью. Он заметил, что на мизинце Эндрю было золотое кольцо. Если это было убийство ради грабежа, то оно оказалось неудачным.

Он постучался в столовую и, извиняясь, спросил Лиззи, есть ли в доме сечки и топоры. Она, не сомневаясь, сказала ему, что есть и те, и другие и попросила Мэгги показать ему, где они хранились в подвале дома.

Мэгги повела его в подвал и указала на два топора, а также на штукатурный молоток. Один из топоров был явно запачканн кровью, а к лезвию пристали волосы. Он был весь в кровавых пятных, и Маллэйли был уверен, что нашёл орудие убийства. Но Мэгги ещё не всё ему показала. Из углубления в шесть футов [1,8 м.] над печной трубой она извлекла и поставила на землю ящик с разным хламом, и вынула оттуда ещё одну сечку. Несомненно, для Маллэйли это стало последней каплей.

Наверху, Лиззи удалилась в свою комнату, где Элис и её друг, пастор Бак, утешали её. Она сняла тяжёлое утреннее платье и надела розово-белый халат в полоску с блузой из материи в складку.  Доктор Боуэн, озабоченный её состоянием, посидел с ней несколько минут, а потом дал ей дозу бромо-кафеина в качестве успокоительного.

Заместитель начальника полиции Флит постучал в дверь, и Элис впустила его. Он хотел знать, когда её отец вернулся домой и что произошло после этого?

Лиззи рассказала ему, как Эндрю возился с замками, как он выглядел слабым и она “помогла ему прилечь” и как она принялась гладить свои носовые платки.

Он спросил, “Как долго вы были в амбаре?” она ответила, что 30 минут или 15 или 20, она не уверена.

Он хотел знать “Почему она была там, в амбаре?” и Лиззи рассказала ему.

“Вы знаете кого-нибудь, кто мог бы убить ваших отца и мать?”

“Она не моя мать, сэр. Она моя мачеха. Моя мать умерла, когда я была ребёнком.”

Это была сама по себе простая констатация факта, но она стала фразой, которая, как эхо, продолжала звучать на протяжении всего расследования и судебного процесса, да и всю  оставшуюся жизнь Лиззи.