Камера в 5 кв. м. Часть IV

К настоящему моменту в Фол Ривер нельзя было найти человека, который не был бы абсолютно уверен либо в виновности либо в невиновности Лиззи Борден. Эти убийства и вердикт следственного жюри о привлечении её к уголовной ответственности были предметами обеденного разговора по всем США.

Тема убийства всегда была окружена ореолом таинственности. Завораживает не сама смерть, что есть явление обыденное, а сама наглость убить—отнять жизнь—высшее в иерархии преступлений. Леденящий душу штрих добавляет гротескность, дающая повод поразмыслить, а также отсутствие такого объяснения, которое не могло бы быть оспорено при помощи какого-либо другого не менее убедительного объяснения.

В борденовских убийствах не участвовали отвратительные уголовники, пьяницы или буйные. Подобные убийства случались часто и казались предсказуемыми. Если бы Эндрю и Эбби были убиты каким-нибудь бродягой, или человеком, которому Эндрю, при своей скаредности, нанёс материальный ущерб, это дело перестало бы быть предметом общественного беспокойства за считанные недели. Хоть Бордены и были столпами общества в Фол-Ривер, за пределами города они не были известны. Подогревало интерес к этому делу противоречие между двумя конкурирующими убеждениями: Лиззи должна была бы их совершить, но она не могла бы их совершить.

У публики было шесть месяцев на то, чтобы обмениваться впечатлениями и мнениями со своими соседями, отрабатывать свои теории и версии и начать либо поносить либо расхваливать представителей власти, которые вели это дело.

Однако Ноултон и Пиллсбери—два высокопоставленных чиновника в руках которых осталось это дело после того, как полиция откопала все материальные свидетельства, какие могла—осознали, что попали в ловушку: было очень сомнительно, что они смогут доказать виновность обвиняемой.

Ноултон предложил Пиллсбери план, который мог бы их вызволить: предположим, что Лиззи могут осмотреть светила медицинской науки и признать её сумасшедшей! Тогда Дженнингс сможет объявить её невменяемой (“non compos mentis” на латыни) и тогда государство смогло бы заключить с ней сделку, признав ее вину, но не её уголовную ответственность, и таким образом избежать суда. Пиллсбери согласился и Ноултон и Хильярд разослали полицейских по всему городу посмотреть, не смогут ли они найти кого-нибудь, кто скажет, что Бордены—сумасшедшие. Местный полицейский Моултон отрапортовал Ноултону о результатах:

Капитан Джеймс Стэффорд из Нью-Бедфорда сказал, что он хорошо знал мать Лиззи и что она была со странностями, но что он никогда не слышал, чтобы кто-нибудь из Борденов или Морзов был сумасшедшим.

Некая миссис Холланд сказала то же самое, хотя она всегда считала, что они—со странностями.

Авраам Харт из Сберегательного банка Фолл-Ривер сказал, что он мало знает о Лиззи, но что он не думает, что Бордены или Морзы сумасшедшие.

Саутард Миллер, давний друг Эндрю, который дал интервью журналисту в день убийств, рассказал о его давней дружбе с его семьёй и выразил мнение, что хоть они были и со странностями, сумасшедших среди них не было.

Реском Кейс сказал, что он никогда не слыхал, что кто-либо из них был сумасшедшим, но что он думает, что некоторые из них хуже сумасшедших!

Джон Брейтон ничего не знал о сумасшествии в этой семье, так же, как и Миссис Уильям Элми, вдова одного из бывших партнёров Эндрю. Давид Сьюэлл Бригэм, бывший начальник полиции в Фол-Ривер, не знал о каких-либо случаях сумасшествия в этой семье, но заявил, что у Лиззи плохой характер.

Джордж Пэти пошёл ещё дальше: “Известно, что Лиззи—злюка”, а миссис Джордж Вайтхед согласилась.

Со своей стороны Пиллсбери попытался заручиться поддержкой доктора Джорджа Джелли, бостонского психиатра и доктора Эдварда Каулса от психиатрической лечебницы Маклин в Сомервилле, штат Массачусетс. Доктор Джелли написал отказ, состоящий из двух предложений:

“Я получил ваше сегодняшнее письмо. Не думаю, чтобы признаки сумасшествия, которые вы упоминаете, достаточно сильные или очевидные для того, чтобы я мог предложить моё мнение.”

Отклик доктора Каулеса был таким же негативным:

“Скажу, что мои выводы—против теории о безумии человека, обвинённого в этом преступлении, основываясь на всём, что я на данный момент прочёл касательно её поведения до или после этого события”.

Ноултон поделился своими жалкими результатами с Пиллсбери. Несломленные всеми этими отрицательными ответами, они пригласили Дженнингса к Пиллсбери в кабинет в Бостоне посмотреть, можно ли будет уговорить его обследовать Лиззи на сумасшествие. Пиллсбери написал Ноултону: “Дженнингс был сегодня здесь, явно не склонный согласиться в начале, но, думаю, более расположенный к концу встречи. Он ушёл, сказав на прощание, что ему надо повидаться с Адамсом и что он даст нам знать как можно скорее.

Дженнингс не попал в эту ловушку. На следующий день он написал Пиллсбери: “Со времени моего разговора с вами, я серьёзно обдумывал ваше предложение и пришёл к выводу, что я не могу согласиться объединиться с вами по поводу предложенного осмотра. Я спросил Адамса о целесообразности предложенного курса, никак не выразив моего личного мнения, а также, вернувшись отсюда, мистера Холмса, который до некоторой степени представляет сестёр Борден, не сообщая ему, что я проконсультировался с Адамсом. Оба они пришли к одному и тому же выводу: что, учитывая все обстоятельства, мы не можем допустить хоть что-то, что поставит под сомнение её невиновность и что предложенный курс не будет для нас мудрым или выгодным”.

Дженнингс: 1; Ноултон и Пиллсбери: 0.

В декабре Пиллсбери заболел и был прикован к постели, сначала в больнице, а затем— дома. Он написал Ноултону, что, по всей вероятности, он не сможет председательствовать на суде Лиззи в июне. В Массачусетсе генеральному прокурору штата в случаях такой важности как этот вменялось возглавлять команду прокуроров и болезнь Пиллсбери была удручающей новостью.

В письме от 24 апреля, Ноултон написал о своём отчаянии: “Что касается меня, то я очень хотел бы избавиться от суда по этому делу и боюсь, что мои личные чувства по этому поводу, возможно, отрицательно повлияли на мою способность трезво мыслить. Я тем более ощутил это в связи с вашим не неожиданным объявлением о том, что вся ответственность за это дело ляжет на мои плечи”.

У нас нет возможности узнать, что они обсуждали, когда они несколько раз пересматривали это дело, но из письма Ноултона очевидно, что по его мнению им бы следовало аннулировать обвинение, но он боялся взрыва недовольства со стороны публики и предпочёл бы свалить всю ответственность на присяжных.

“Сознаюсь, однако, что я не не знаю, как принять какое-либо другое судебное решение по этому делу, кроме как через суд. Если в результате присяжные не достигнут единогласия, будет несложно разрешить дело выпустив подсудимую под залог; но если они вынесут любой вердикт, то это сделает подобный ход ненужным. Дело зашло слишком далеко, следственное жюри округа вынесло обвинение, и мне не кажется, что нам следует брать на себя ответственность и отпустить её без суда, даже несмотря на то, что реально существует вероятность того, что жюри признает её невиновной”.

Курсив – автора, чтобы подчеркнуть бессердечное признание того, что они не испытывали никаких угрызений совести по поводу того, чтобы навсегда заклеймить Лиззи, передав дело в суд, даже имея достаточные основания ожидать, что её оправдают. Они шли именно на то, о чём Преподобный Джаб молился, чтобы они не делали в своей проповеди после убийств, и на то, что Дженнингс просил судью Блейсделла не делать в его обращении к суду на предварительном судебном слушании.

“Я не могу полностью согласиться с вашим мнением о том, каким будет вероятный исход дела. Мне кажется, что очень может быть, что присяжные разойдутся во мнениях. Но даже в мои самые оптимистические моменты я не ожидал вердикта о виновности. Ситуация вот какая: не произошло ничего нового, что заставило бы нас поверить, что она невиновна, и ни один из нас не может не прийти к выводу, что она должна обо всём этом что-то знать”.

Короче, хотя они не могут доказать, что Лиззи виновна, она не может доказать свою невиновность; следовательно, дело должно быть передано в суд—невероятная интерпретация принципа презумпции невиновности. Даже Ноултон на данном этапе не обвиняет её в убийствах, только подозревает в том, что она “знала что-то” о случившемся. Также теперь он не берёт на себя ответственность за обвинительный акт следственного жюри. Вновь подчёркивая, что он неохотно представил дело перед следственным жюри, он продолжил:

“Она была представлена к суду жюри, на которое, мягко говоря, государство не оказало никакого влияния, и никак не предрасположило его к тому, чтобы вынести обвинение”.

“Без того, чтобы обсуждать дело более полно в этом письме, скажу только, как указано выше, что я не вижу никакого другого курса, чем послать это дело в суд для того, чтобы удовлетворить ту порцию общественного мнения, которая, в её пользу или нет, достойна уважения.

“Кажется, что всё взвесив, июнь—самый подходящий месяц. Я напишу более подробно по вопросу включения её признания после того, как просмотрю дело”.

Что Ноултон имел в виду, когда он написал об её “признании”, нам не понять. Конечно, Лиззи ни в чём не признавалась. Возможно, это опечатка или ошибка в писаря. Если это было отсылкой к её показаниям на предварительном следствии, они были чем угодно, но не признанием.

Если бы копия этого замечательного письма попала в руки адвоката Дженнингса, суда над Лиззи Борден никогда бы не было—или, если бы он оказался неизбежным, он длился бы не дольше, чем потребовалось бы, чтобы зачитать это письмо перед присяжными. Это беспрецендентый взгляд за кулисы на то, что можно характеризовать только как на достойную осуждения тактику со стороны правительства.

Однако, суд над Лиззи Борден таки был назначен, и он был назначен на 5 июня в Нью-Бедфорде.

Камера в 5 кв. метров, Часть III

Ноултон, должно быть, был рад двухчасовому перерыву. Он давал время на то, чтобы энтузиазм, вызванный выступлением Дженнингса, ослабел. Он начал своё выступление с того, что согласился с Дженнингсом в том, что “Акт убийства затрагивает самые глубинные чувства. Оно вызывает чувство полного ужаса и, превыше всего, его противоестественность вызывает возбуждение от ужаса в каждом уме”.

Об отцеубийстве он сказал: “Нет в мире такого мужчины, такой женщины или ребёнка, о которых мы могли бы сказать, что они бы такое сделали. Но это деяние было совершено. Для этого убийства нет повода”, признал он. “Есть причина, но нет повода”.

Относительно того, почему полиция заподозрила Лиззи—это было просто потому, что ей была выгодна их смерть. Они нашли, он сказал, единственного человека в мире, с которым у Эбби был конфликт.

Поскольку Дженнингс раскритиковал полицию за то, что они недостаточно тщательно искали преступника за пределами семьи, Ноултон решительным образом выразил протест, что они это сделали—что они расследовали любую зацепку независимо от того, куда она вела, и каждый слух, независимо от того, каким незначительным он казался.

Он не ссылался на поведение обвиняемой, сказал он, и не будет ссылаться сейчас, но он незамедлительно это сделал в своём следующем же предложении:

“В то время как все ошеломлены, есть только один человек, который через всё это не выразил никаких чувств”, и он чувствует облегчение, что “эти факты не соответствуют характеру женщины, способной испытывать какие-либо естественные женщине чувства”.

И это несмотря на то, что её восприимчивость к событиям, приведшим её к этой точке, была продемонстрирована снова и снова.

“Мы вынуждены придти к выводу, что нам приходится признать, что она имела дело с ядовитыми веществами", заключил он, “что её история абсурдна, и что у неё и только у неё была возможность совершить эти преступления”. И, чтобы ослабить силу аплодисментов, встретивших замечания Дженнингса, он добавил:

“Удовольствие от ваших аплодисментов не может сравниться с тем единственным и самым большим удовлетворением—удовольствием от хорошо выполненного долга”.

Когда он сел, аплодисментов не было; только мёртвое молчание. Судья Блейсдел тогда закончил заседание:

“Длительное расследование подошло к концу, и судье остаётся лишь совершить то, что он считает своим долгом”, сказал он. “Он бы получил удовольствие и, несомненно, всеобщую поддержку, если бы он мог сказать: ‘Лиззи, я считаю, что ты, вероятно, невиновна. Ты можешь идти домой’. Но на основании данных, представленных свидетелями, которых так подробно и тщательно опросили, остаётся сделать только одно—как бы болезненно это ни было. Суд постановляет, что ты, вероятно, виновна и тебе приказывается ожидать решения суда высшей инстанции".

Позже судья Блейсдел будет говорить, что он был удовлетворён, что государство не привело достаточно доказательств, дающих право ни на приговор, ни на то, чтобы вынести обвинительный акт, но что он чувствовал себя уверенным в том, что было продемонстрировано достаточно, чтобы послужить основанием для того, чтобы обвиняемая предстала перед следственным жюри, которое сможет рассмотреть все дело, возбуждённое против неё и разобраться в показаниях.

Лиззи стоя выслушала, как клерк зачитал решение суда, приказывающее отвезти её обратно в тюрьму в Тонтоне и ожидать решение следственного жюри, назначенного на 7 ноября.

15 ноября следственное жюри рассмотрело показания против Лиззи. В течение двух месяцев, прошедших между предварительным судебным слушанием дела и заседанием следственного жюри, Ноултон находился в ежедневном контакте с генеральным прокурором штата Пиллсбери. У них были встречи, телефонные разговоры и письма, затрагивающие каждый аспект дела. Невозможно узнать, о чём они говорили в своих частных беседах, но из сохранившихся писем очевидно, что Ноултон был не уверен в убедительности версии государственного обвинения и обсуждал с генеральным прокурором возможный метод, с помощью которого они смогут получить от следственного жюри нужное им решение. Неохотно, они пришли к выводу, что решение, принятое на предварительном судебном слушании дела, делало этот метод неприменимым.

15 ноября следственное жюри рассмотрело показания против Лиззи и выслушало версию государственного обвинения в изложении лишённого энтузиазма Ноултона. Пиллсбери написал: “Я всё ещё предпочитаю придержать всё, что можно с благоразумием утаить, особенно потому, что теперь я думаю, что то, что вы решили абсолютно обязательно включить, сделает эту версию такой же сильной во мнении публики, как если бы было включено всё”. Это был плохой совет. Следственное жюри было распущено шесть дней спустя, так и не приняв никакого решения.

Тем временем Элис Рассел, бывшая подруга Лиззи и Эммы, после внутренней борьбы с собственной совестью, пришла к выводу, что Лиззи виновна в убийствах. Она встретилась с Ноултоном и согласилась быть свидетелем обвинения. В порыве активности Ноултон снова созвал следственное жюри и впервые изложил им историю о сожжении платья, свидетелем чего была мисс Рассел. Что, кроме этого он, возможно, сказал жюри, неизвестно, но 1 декабря они проголосовали 20 против 1 вынести три обвинительных акта: один за убийство Эндрю, другой—за убийство Эбби, и третий—обвиняющий её в убийстве обоих. Они заседали в течение десяти минут.

Пилсберри написал Ноултону письмо, поздравляющее того с его успешной работой над “этим проклятым делом”.

Лиззи была немедленно возвращена в тюрьму Тонтона, и Дженнингс возобновил своё ходатайство, адресованное Пиллсбери, выпустить её под залог, так как нет угрозы того, что она сбежит из страны.

Пилсберри отклонил ходатайство и написал Ноултону: “Дженнингс провёл со мной день в пятницу по вопросу временного освобождения под обязательство явки, но, мне кажется, я его утихомирил”.

Президенту Союза христианок-трезвенниц он послал язвительный ответ на её похожую просьбу о залоге:

“Я получил ваше ходатайство о том, чтобы позволить Лиззи Э. Борден быть освобождённой под залог, с полным учётом ваших чувств и всех предложений, которые вы делаете, чтобы его подкрепить, все из которых, однако, уже были тщательно рассмотрены. Я не могу должным образом дать какой-либо другой ответ, чем попросить вас отдать должное обвинителям в некотором знании обстоятельств этого дела и того, в чём заключаются их собственные обязанности; а также, что вы с уважением отнесётесь к чиновным лицам, пытающимся честно и добросовестно выполнить свой долг решительно и беспристрастно”.

Шли месяцы, а дата суда над Лиззи всё не назначалась. Дженнингс несколько раз писал Пиллсбери с просьбой это сделать. Самым обстоятельным ответом из всех, что он получил, было немногословное “В настоящее время я не могу дать вам никакой информации о том, о чём вы спрашиваете”.

В декабре Дженнингс спросил, может ли суд состояться в Тонтоне, где держали в тюрьме Лиззи.

“Она очень хочет этого и, я полагаю, всё это может быть осуществимо без того, чтобы препятствовать планам обвинителей”.

Пиллсбери ответил одним предложением: “Не думаю, что кто-либо из обвиняющей стороны хоть что-то думает по этому поводу и, разумеется, это будет решено в судебном порядке”.

Наконец, 8 мая 1893, шесть месяцев после голосования следственного жюри, Лиззи привезли в Нью-Бедфорд, где она предстала перед судьёй Дж. В. Хэммондом верховного суда штата. Она заявила о своей “невиновности” по всем трём обвинениям, и суд над ней был назначен на пятый день июня—в Нью-Бедфорде.

Камера в 5 кв. метров, Часть II

Можно с уверенностью сказать, что в течение этих десяти месяцев, каждый из журналистов и художников, посланных, чтобы заниматься этим делом, попытался взять интервью у арестованной. Всем было отказано, кроме одной—некоей миссис Макгёрк, вместе с которой Лиззи занималась благотворительностью в Фол-Ривер. Интервью с ней было напечатано в газете «Нью-Йорк Рекордер» 20 сентября:

«Я знаю, что я невиновна, и я решила, что, независимо от того, что случится, я попытаюсь это мужественно перенести и не пасть духом».

Это слова женщины. Она проговорила их медленно и её глаза наполнились слезами, которые были вытерты прежде, чем они смогли упасть. Женщина эта—Лиззи Борден, обвинённая в убийстве своего отца и выставленная в глазах публики как монстр, у которого нет уважения к закону, и до такой степени невозмутимый, что она не проявила никаких эмоций на каком-либо этапе трагедии—ни на предварительном следствии, ни на судебном заседании в первой инстанции и, если верить словам официальных лиц, ни разу не обнаружила никаких подобающих женщине или вообще человеку эмоций с тех пор, как публика впервые пересекла порог дома Борденов.

Я очень хотела посмотреть, не изменился ли характер этой девушки, вместе с которой я была несколько лет назад в «Миссии фруктов и цветов» в Фол-Ривер, и не превратилась ли она в монстра с тех пор, как она, бывало, накладывала полные тарелки еды шустрым мальчишкам-газетчикам и бедным детям во время ежегодного обеда с индейкой, устраиваемого для них во время праздников, а потом с удовольствием созерцала их здоровый аппетит.

Я посетила её в тюрьме в Тонтоне, и обнаружила, что она не изменилась, кроме того, что на ней лежала печать того тяжёлого испытания, через которое она только что прошла. Она осунулась, и рот её был решительно стянут, как если бы она готовила себя к тому, чтобы быть готовой перенести любое обращение, каким бы неприятным оно ни было, а её глаза были красными из-за слёз, которые она проливала по ночам. Тёмная тень защищает их теперь от яркого белого света, отражаемого стенами камеры.

«Как вам тут живётся, мисс Борден?» спросила я её.

«Сказать по правде, боюсь, эта жизнь начинает сказываться на моём здоровье. Мне тяжело переносить нехватку свежего воздуха и упражнения. Я всегда много времени проводила на воздухе, и поэтому мне ещё тяжелее. Ночами я не сплю, и, что бы они мне не давали, я не могу уснуть. Если бы не мои друзья, у меня был бы нервный срыв, но до тех пор, пока они поддерживают меня, я могу это вынести. Почти все они остались мне верны, и я ценю это. Будь это не так, не знаю, как бы я смогла через всё это пройти. Наверняка, у меня был бы срыв. Были очень неприятные моменты, но раз все были так добры ко мне, мне не надо о них думать. Маршал Хильярд вёл себя как настоящий джентльмен и всячески проявлял ко мне доброту.

Самое трудное для меня здесь, это ночь, когда нет света. Мне не разрешается иметь свечу, чтобы читать, а сидеть в темноте весь вечер очень тяжело; однако, я не хочу никаких поблажек, которые бы противоречили правилам. Мистер Райт и его жена очень добры ко мне и пытаются облегчить мне жизнь, но, конечно, и они обязаны выполнять свой долг.

Есть одна вещь, которая меня очень ранит. Люди говорят, что я не показываю своё горе. Разумеется, я его не показываю на людях. Я никогда не выдавала на публике моих чувств, и теперь я не могу вдруг измениться. Говорят, что я не плачу. Им бы видеть меня, когда я одна или с моими друзьями. Мне горько думать, что люди говорят это про меня. Я очень старалась оставаться стойкой и женственной.

Полагаю, это пустяк, но меня ранит, когда говорят, что я не хотела, чтобы обыскивали мою комнату. Господи, в тот день я видела столько разных людей и мне задавали обо всём столько вопросов, пока у меня голова не пошла кругом так, что я не могла ни о чём думать. Я лежала, а доктор Боуэн готовил для меня какое-то лекарство, когда какой-то человек вошёл в мою комнату и начал задавать мне вопросы. Я знала, что он полицейский по латунным пуговицам на его одежде. Я спросила доктора: «Неужели я должна разговаривать со всеми этими людьми? Мне кажется, что я не могу думать ни на секунду дольше, так у меня болит голова.»

Он вышел. Когда он вернулся, он сказал, что я должна с ними увидеться, и тогда вернулся этот полицейский с другим человеком. Они говорили о моей матери, и это было тогда, что я сказала, ‘Она мне не мать, а мачеха.’ Думала, что раз было необходимо, чтобы я тогда с ними разговаривала, мне следует говорить им всю правду.

Лишь бы только люди были ко мне справедливы—это всё, о чём я прошу, но такое ощущение, что каждое моё слово было искажено и истолковано настолько превратно, что я совершенно сбита с толку. Я не понимаю этого.»

В её тоне не было и следов гнева—просто жалостное выражение. Она с трудом пришла в себя и мы попрощались.

В первый раз, в печати, была показана другая Лиззи, совсем не та, которую выставил своим подписчикам ”Глобус”, и на следующий день от них последовал ответный удар:

Лажа, сентиментальная идиотская болтовня, недостоверная информация и, в некоторых случаях, анархическая чушь, в настоящее время распространяемая женщинами-журналистами, съездами Союза христианок-трезвенниц и другими женскими организациями в связи с Борденовским убийством, может быть и возникли из самых лучших намерений, но в мнении публики они не укрепляют дело Лиззи Борден. Государство будет исполнять законы, не считаясь с протестами или критикой, исходящей от какой-либо дамской пропаганды.

Заодно с этим гневным выпадом против женщин вообще, «Глобус» (вероятно, Эдвин Портер) в том же выпуске напечатал как факт вымышленную историю, согласно которой шесть месяцев до убийств Лиззи посоветовалась с адвокатом в Провиденсе [в соседнем штате Род-Айленд] относительно передачи имущества в случае смерти. На следующий день полиция отрицала наличие у них информации относительно любого подобного контакта. Журналисты из других газет опросили каждого адвоката в Провиденсе и обнаружили, что ни с кем из них Лиззи не консультировалась. Более честные газеты заклеймили историю как фальшивку, а сам «Глобус» о ней никогда больше не упомянул.

Но хватит об этом вранье и болтовне.

Предполагалось, что вездесущий Судья Блейсдел, который вёл предварительное следствие и официальное предъявление обвинения в суде, будет участвовать также и в предварительном судебном слушании дела в понедельник, 22 августа. Точно так же, как когда она ехала в тюрьму в Тонтон, на Лиззи была синяя одежда и её сопровождали Преподобный Бак и Маршал Хильярд, вернулась она в том же платье и с тем же сопровождением. Она прибыла поездом в 11:00 и к полудню толпы снова собрались перед зданием суда. И снова их постигло разочарование. Опять Ноултон сказал Блейсделу, что правительство не готово, и попросил отсрочку ещё на три дня. Дженнингс не возражал и отсрочка была предоставлена. Лиззи оставили у надзирательницы Риган и она оставалась в Фол-Ривер в течение трех дней.

Предварительное судебное слушание дела длилось шесть дней, и 23 человека давали показания. Это было генеральной репетицией разбирательства суда высшей инстанции. Поскольку доводы обвинения были в точности воспроизведены на суде, они, вместе с доводами защиты, будут рассмотрены в последующих главах.

По завершении свидетельских показаний, оба, Дженнингс и Ноултон, аргументировали свою точку зрения с большим накалом. Дженнингс был первым:

«Я должен сказать, что я закрываю это дело с чувствами, совершенно непохожими на те, что я когда-либо испытывал при закрытии любого дела. Этот человек был не просто моим клиентом, он был моим другом. Я его знал с детства, и если бы три коротких недели назад кто-нибудь мне бы сказал, что я буду стоять здесь, защищая его младшую дочь от обвинения в его убийстве, я счёл бы превыше человеческих возможностей это себе представить.

«Предполагаю, что даже сам мудрый окружной прокурор не может представить себе, что кто-либо мог совершить это преступление, если только его сердце не такое же чёрное от ненависти, как сам ад». (Портер, который несколько раз заявил, что с момента убийств Лиззи не проявила никаких чувств, признал в своей книге, что в этот момент Лиззи рыдала. Однако в следующем параграфе он вернулся к проформе и сказал, что она не проявила никаких чувств).

Дженнингс раскритиковал неспособность обвинения в своём докладе продемонстрировать повод или средства к преступлению.

Было почти невозможно, он сказал, «для человека совершить эти преступления без того, чтобы не стать почти полностью покрытым кровью, выше талии в случае мистера Бордена и с ног до головы в случае миссис Борден».

Полиция, сказал он, создала теорию, что убийства были совершены кем-то в доме и приступили к тому, чтобы «доказать» это. Эта «инквизиция», направленная против Лиззи, была чем-то вопиющим.

«У них была девушка , которую они подозревали несколько дней. Она находилась фактически под арестом и при этом с целью выбить из неё признание в подтверждение своей теории, они привели её сюда и подвергли мучениям—на которые, они знали, у них не было бы права, если бы они её арестовали.

«Изо дня в день одни и те же вопросы задавались ей в надежде вытянуть хоть какую-нибудь информацию, которая могла бы быть вменена ей в вину. Стоит ли удивляться», он сказал, «что в результате они получили противоречивые показания?»

«Они не доказали, что эта девушка имеет какое-либо отношение к этими убийствам. Они не смогли найти какую-либо кровь на её платье, на её волосах, на её обуви. Они не смогли найти какой-либо повод. Они не смогли найти топоры, и поэтому я говорю, что требую освобождения этой женщины.»

«Не ставьте», попросил он, «клеймо вины на эту женщину, благовоспитанную и с до сих пор безупречной репутацией. Не отпускайте её в мир, заклеймённую решением беспристрастного судьи о том, что она, вероятно, виновна.»

Пока Дженнингс садился, был момент тишины, затем последовали жидкие аплодисменты, выросшие до крещендо. Не было сделано никаких попыток их остановить. Слёзы навернулись на глаза зрителей. Лиззи рыдала открыто, а в заседании суда был объявлен перерыв.

Камера в 5 кв. метров

На следующее утро, в пятницу 12-го, в 9:15, экипаж остановился возле боковой двери здания суда. Эмма и Джон Морз вышли из него и поднялись по ступенькам. Преподобный Бак уже находился вместе с Лиззи в дежурной.

В 9:30 адвокат Дженнингс вошел в здание суда, попросил дать ему листок бумаги, уселся и начал яростно писать.

Лиззи вошла в 9:45, одетая так же, как накануне: в тёмно-голубой костюм и элегантную чёрную шляпку спереди украшенную маленьким букетом красных цветов. Эмма принесла ей маленький чемодан со сменой белья, но времени на то, чтобы переодеться, у неё не было.

Дженнингс поднялся и обратился к суду:

“Ваша честь, перед тем, как арестованная ответит на обвинение, она желает представить следующее:

Графство Бристоль, Второй Окружной Суд. Штат Массачусетс против Лиззи Эндрю Борден. Официальное обвинение в убийстве. Слово защиты.
Перед вами предстаёт подсудимая в вышеупомянутом деле, и перед тем, как ответить на в нём содержащийся состав обвинения, желает выразить, что Его Честь Иосая Блейсделл, председательствующий судья Второго округа графства Бристоль, кому вышеупомянутое дело было передано с подтверждением вручения, являлся и, как верит вышеупомянутся подсудимая, продолжает являться председательствующим магистратом предварительного следствия относительно убийства вышеупомянутого Эндрю Бордена, лица, в чьём убийстве безосновательно обвиняется подсудимая в вышеупомянутом деле, и вовлечённый и продолжающий быть вовлечённым в получение и рассмотрение показаний, связанных с вышеупомянутым преступлением, и с возможной ассоциированностью с ним вышеупомянутой подсудимой, которые ей не разрешается и не было разрешено выслушать или узнать о их содержании, на основе чего она заявляет, что вышеупомянутый Его Честь Иосая Блейсделл дисквалифицирован от председательства в рассмотрении этого дела, что она заявляет протест против его в нём участия, и готова всё это подтвердить.

Но прежде чем Дженнингс мог аргументировать в пользу своего прошения, ордер должен был быть зачитан и Лиззи должна была ответить на предъявленные обвинения. Ордер был лингвистическим кошмаром, состоящим из “вышеупомянутых”, “вышеизложенных” и “вышеназванных”.

Штат Массачусеттс обращается к Августусу Леонарду, клерку Второго судебного округа Бристоля, графство Бристоль, и мировому судье:

Руфус Хильярд, городской маршал Фол-Ривер, в вышеназванном графстве, от лица вышеназванного штата, находясь под присягой, возбуждает уголовное дело на основе того, что Лиззи Эндрю Борден, из Фол-Ривер, графство Бристоль, в вышеуказанном Фол-Ривер, в вышеуказанном графстве, на 4-й день августа, в год Нашего Господа 1892, на лицо, именуемое Эндрю Борден, злонамеренно, преднамеренно и со злым предумышлением напала, и что вышеназванная Лиззи Эндрю Борден, тогда и там, пользуясь определенным оружием, а именно топориком, голову вышеназванного Эндрю Бордена, тогда и там, злонамеренно, преднамеренно и со злым предумышлением вышеупомянутым топориком проломила, тем причинив вышеназванному Эндрю Бордену, тогда и там, вышеупомянутым топориком, вышеупомянутым ударом, вышеупомянутым образом, на голове вышеназванного Эндрю Бордена, смертельную рану, от которой вышеупомянутой смертельной раны вышеназванный Эндрю Борден тогда и там немедленно скончался. Также вышеупомянутый заявитель, находясь под вышеупомянутой присягой, далее заявляет, что вышеназванная Лиззи Эндрю Борден вышеназванного Эндрю Бордена вышеупомянутым образом, тогда и там, злонамеренно, преднамеренно и со злым предумышлением, убила.

Ордер был подписан Маршалом Р. Б. Хильярдом.

“Арестованная должна сделать заявление лично,” сказал судья Блейсделл. В ответ на вопрос клерка о том, что она хочет заявить, Лиззи встала и ответила: “Невиновна”.

Клерк, который, видимо, не расслышал, задал ей вопрос снова. На этот раз Лиззи сказала громче, делая ударение на слове не.

Когда с формальностями было покончено, Дженнингс поднялся, чтобы внести предложение о том, что судье Блейсделлу следует отказаться от участия в этом деле. Адвокаты традиционно делают подобные предложения, сами не надеясь на победу. Дженнингс будет защищать субъективное право, основанное на нормах права справедливости о том, что было бы явно нечестно, если во время официального предъявления обвинения в суде обвиняемая будет иметь дело с тем же судьёй, который всё ещё возглавлял “предварительное следствие”, которое направило её туда, и на котором её адвокату было запрещено её представлять.

Он настаивал на своём мнении, указывая: “Ваша Честь сидит здесь, чтобы выслушать это дело, переданное вам с подтверждением вручения, когда вы уже заседали над этим делом в ином качестве. По всем законам человеческой природы, вы не можете не быть предубеждённым по самому характеру данных, представленных вам. Конституция не позволяет судье заседать в подобном двойном качестве и она защищает обвиняемого от предвзятого судопроизводства”.

Эта точка зрения обосновывалась нормами справедливости, не на законом, и Ноултон обратил на это внимание. Он знал более 20 случаев, когда судья заседал в подобном двойном качестве, и он сказал, «Это обязанность вашей Чести выслушать эту жалобу».

Судья Блейсделл согласился. «Законодательство делает моим непреложным долгом проводить предварительное следствие», сказал он, «и, согласно свидетельским показаниям, полученным на этом следствии, руководить выдачей ордеров на арест».

«Тогда,» сказал Дженнингс, «мы готовы к суду».

Дерзость предложения немедленного суда застала Ноултона врасплох и он запросил отсрочку.

«Мы стремимся продолжить немедленно», сказал Дженнингс. «Мы просим назначить суд как можно скорее.»

Опять Ноултон сделал заявление, что он не готов, и было достигнуто соглашение, назначившее 22 августа как день предварительного судебного заседания. Поскольку убийство не является преступлением, обвиняемый в котором может быть освобождён из-под стражи под залог, судья Блейсделл отослал Лиззи в окружную тюрьму в городе Тонтон.

Судебная площадь бурлила когда утреннее судопроизводство было закончено. Немедленно распространился слух, что Лиззи увезут в Тонтон на поезде, отправляющемся в 3:40, и толпа разделилась в том, где будет более выгодная позиция для наблюдений, на площади или на вокзале. Она разделилась поровну.

В 3:20 арестованная появилась в боковой двери суда, сопровождаемая Преподобным Баком, Маршалом Хильярдом и штатным полицейским Сивером. Клерк Леонард подал снизу вверх её маленький чемодан с одеждой и повозка тронулась.

От здания суда до вокзала была прямая дорога, и трасса была окружена как во время коронации. Большинству, однако, было уготовано испытать разочарование, когда повозка поехала по круговому маршруту, через боковые улицы. Команда полицейских оттесняла толпу, которая стояла на платформе в ожидании поезда, который уже опаздывал на десять минут. Лиззи оставалась в экипаже с Преподобным Баком, пока не был дан сигнал «посадка заканчивается!».

Одетая в свой любимый цвет—голубой—с лицом частично скрытым за вуалью той же расцветки, она высадилась и зашла в последний вагон, поддерживаемая Маршалом и Преподобным Баком. Занавески закрылись и поезд тронулся.

Тонтон, где её поджидала другая толпа, находился в меньше, чем в 30 минутах езды от Фол-Ривер. Надзирательница окружной тюрьмы была женой шерифа Эндрю Райта, который был предшественником Хильярда в должности Маршала Фол-Ривер. Ребёнком Лиззи играла у них во дворе с их дочерью Изабель. Она приняла знаменитую теперь заключённую вежливо, но натянуто.

Лиззи немедленно поместили в камеру, которая стала её домом на следующие десять месяцев, площадью в семь с половиной на семь с половиной футов [5 кв. м.]. Мебель: стул, кровать и умывальный таз и раковина.

Взаперти!

Дождь! Слава Богу!

Августовская жара спала на второй день предварительного следствия. Вместо того чтобы изнемогать от жары в стопроцентной влажности, толпы любопытных теперь ходили под зонтиками и в резиновых сапогах. К 10 часам утра они заполнили всю площадь. Они ожидали, что чей-либо арест произойдёт в понедельник, и им был практически гарантирован арест во вторник. А была уже среда. Наверняка, арест произойдёт сегодня.

В 10:05 Лиззи напомнили, что она всё ещё под присягой, и она снова предстала для дачи показаний.

В. Когда вы ушли в амбар, где вы оставили своего отца?
О. Он прилёг на диване в гостиной, снял обувь и надел тапки, и снял пальто и надел жилет.

Так называемые “риферы”—двубортные жилеты без рукавов—были более скромным эквивалентом мужской домашней куртки—“смокинга”. Этот штрих—то, что даже в самый жаркий день года он надел свой жилет вместо того, чтобы расслабиться у себя дома в одной рубашке, отражает то, насколько Эндрю был расположен всегда соблюдать условности.

Утверждение Лиззи о том, что он снял обувь и надел тапки является одной из непоследовательностей в её свидетельских показаниях: в тот момент, когда он умер, на Эндрю были чёрные ботинки высотой до щиколотки с резиновыми стрелками по бокам. Возможно, он обыкновенно переобувался в тапки, когда дремал днём, и, возможно, Лиззи просто предположила, что это он сделал и в этот день. Если за этим неправильным показанием и стоял какой-то злой замысел, его никто никогда не смог постичь. Ноултон всё это проигнорировал и энергично продолжил. Его гораздо больше интересовали телодвижения Лиззи в то утро, минута за минутой.

В. Куда вы пошли в амбаре?
О. Наверх.
В. Как долго вы там оставались?
О. Не знаю. Пятнадцать или двадцать минут.
В. Занимаясь чем?
О. Пытаясь найти свинец для грузила.
В. Можете ли вы дать мне хоть какое-то объяснение тому, что именно в этот момент вам вздумалось пойти в амбар искать грузило, чтобы взять его в Марион на рыбалку в следующий понедельник?
О. Я собиралась закончить гладить, но утюги не были достаточно горячими. Я сказала себе, “Пойду попробую найти грузило. Может быть, когда я вернусь, утюги будут уже горячими”. Это единственная причина.
В. У вас была леска?
О. Не здесь; у нас была какая-то леска на ферме.
В. У вас был крючок?
О. Нет, сэр.
В. У вас вообще-то было какое-то приспособление, чтобы удить рыбу?
О. Да, там.
В. Были ли у вас там грузила?
О. Мне кажется, были. Я так давно там не была. Я думаю, что были.
В. У вас не было основания предполагать, что у вас не хватает грузил?
О. Мне не кажется, что на моих лесках они были.
В. Где были ваши лески?
О. Мои лески были там, на ферме.
В. Почему вы решили, что на ваших лесках на ферме не было грузил?
О. Потому что какое-то время назад, когда я там была, их не было.
В. Сколько времени прошло с тех пор, как вы пользовались этими снастями?
О. Возможно, пять лет.
В. И тогда вы оставилих их на ферме?
О. Да, сэр.
В. И вы не видели их с тех пор?
О. Да, сэр.

И так до бесконечности. Вопросы, касающиеся грузил, лесок и удочек, продолжались больше часа. Наверное, тем немногим, которым было разрешено присутстовать на предварительном следствии, казалось, что Ноултону платят поштучно за каждый вопрос. Зачем нужна была вся эта тягомотина по такому незначительному поводу? В конце концов, цель предварительного следствия была разобраться в смерти двух видных граждан, а не возиться с рыболовными крючками и грузилами.

Но Ноултон сеял семена, с которых он надеялся получить урожай потом, перед судом, в присутствии присяжных заседателей. Поход Лиззи в амбар должен был превратиться в банальность, а, если возможно, и вовсе дискредитирован. Если бы он смог убедить жюри, что она просто придумала эту историю о посещении амбара, то она бы оказалась присутствующей внутри дома в тот момент, когда Эндрю был убит. В отличие от алиби Морза, алиби Лиззи было можно высмеять, пусть даже Ноултону и не удастся его опровергнуть.

В течение ещё одного часа он прочёсывал всё, что произошло в то утро. История, которую она и Бриджет рассказали уже дюжину раз, была повторена с поминутными деталями. Новых вопросов было мало. Один вопрос был таким:

В. Был ли на вас в четверг надет передник?
О. Был ли что?
В. На вас в четверг передник?
О. Нет сэр, я не думаю, что на мне был передник.
В. Помните ли вы, был ли на вас передник или нет?
О. Я не помню точно, но я не думаю, что был.
В. Разумеется, у вас есть передники?
О. Да, сэр, у меня есть передники.
В. Постарайтесь сделать усилие и вспомнить, был ли на вас передник или нет?
О. Я не думаю, что был.
В. Постараетесь ли вы вспомнить?
О. Мне не нужен был передник в то утро.
В. Если вы можете вспомнить, я бы очень хотел, чтобы вы вспомнили.
О. Я не помню.
В. И это весь ответ, который вы мне можете дать?
О. Да, сэр.

Ничего полезного в этой перепалке не было. Затем Ноултон переключился на топоры и сечки, и на то, сколько про них знала Лиззи.

В. Был ли у вас когда-либо повод пользоваться топором или сечкой?
О. Нет, сэр.
В. Вы знали, где они хранились?
О. Я знала, что внизу в подвале есть старый топор; это всё, что я знала.
В. Вы знали что-нибудь о сечке внизу в подвале?
О. Нет, сэр.
В. Где внизу в подвале находился старый топор?
О. Последний раз, когда я его видела, он был воткнут в старую колоду для рубки дров.
В. Это был единственный топор или сечка внизу в подвале?
О. Это было всё, о чём я знала.
В. Когда в последний раз вы о нём слышали?
О. Когда наш фермер приходил наколоть дров.
В. Когда это было?
О. Кажется, за год до последней зимы. Кажется, было столько дров, что в последнюю зиму он не приходил.
В. Вы знаете о чём-нибудь, для чего мог понадобиться топор или сечка?
О. Нет, сэр.
В. Вы знаете о чём-нибудь, из-за чего топор или сечка внизу в подвале могли быть запачканы кровью?
О. Нет, сэр.
В. Я не говорю, что так было, но, допустим, внизу в подвале был найден топор или сечка с кровью на них?
О. Нет, сэр.
В. Вы знаете, была ли там внизу сечка, до убийства?
О. Не знаю.
В. Вы не можете сказать, что у вашего отца не было сечки?
О. Я не знала, была ли у него сечка или нет.
В. Вы знали, что там у основания лестницы были найдены сечка и топор?
О. Нет, сэр, я не знала.
В. Представьте себе, что это так. Можете ли вы дать мне какое-либо объяснение того, как они туда попали?
О. Нет, сэр.
В. Допустим, на них была кровь, можете ли вы дать хоть какой-то повод к тому, почему на них была кровь?
О. Нет, сэр.

На судебном жаргоне, подобная постановка вопросов называется подбором компрометирующих материалов. Сами по себе вопросы ничего не значат, но для свидетелей они открывают возможность, самим того не желая, обнаружить что-нибудь, что может быть интересным следствию. В данной схватке явно ни одна сторона ничего не выиграла. Лиззи не отрицала знание о топорах и сечках и лишь подчеркнула, что плохо осведомлена о том, сколько их и где они были.

Описывая возвращение Эндрю из центра города, она снова сказала, что он снял свои сапоги. На этот раз она сказала, что видела как он это сделал. Поскольку она явно этого не видела, странно, что Ноултон не сделал никакого усилия поймать её на этом. Если вместо того, чтобы по-честному ошибаться, она сознательно лгала, это была бы отличная возможность уличить её в этом. Но Ноултон прошёл мимо ее описания, и больше о нём не упоминалось.

Лиззи была вызвана в третий раз на следующий день, в четверг. Ноултон немедленно начал с показаний Бенса о том, что она приходила в аптеку Смита, чтобы купить синильную кислоту в день накануне убийств.

В. Ваше внимание уже было привлечено каким-то полицейским к обстоятельству прихода в аптеку Смита, на углу Колумбии и Мэн-стрит накануне трагедии, не так ли?
О. Я не помню, спрашивал ли меня об этом какой-нибудь полицейский. Кто-то мне об этом говорил. Я не знаю, кто это был.
В. Этот поход в аптеку был?
О. Его не было.
В. Вы знаете, где находился эта аптека?
О. Нет, не знаю.
В. Вы заходили в какую-нибудь аптеку и спрашивали про синильную кислоту?
О. Нет.

К тому моменту Ноултон допрашивал Лиззи в целом в течение 12 часов. Для него, как он позднее определит это, её свидетельские показания были “признанием”—заключение, которое ему затем очень трудно оказалось обосновать. Ещё несколько вопросов, и он закончил.

В. Платье, которое было дано полицейским, это то же платье, которое вы носили тем утром?
О. Да, сэр.
В. Из индийского шёлка?
О. Нет, это не индийский шёлк. Это шёлк и лён. Некоторые называют его бенгалиновый шёлк.
В. Мисс Борден, вы, конечно, понимаете, насколько всем не терпится обнаружить виновника этой трагедии, и те вопросы, которые я вам задаю, служат этой цели. Теперь я прошу вас, можете ли вы предоставить какой-либо ещё факт, или даже подозрение, которое могло бы каким-то образом помочь полицейским в этом деле?
О. Около двух недель назад...
В. Вы собирались рассказать о случае с человеком, который пришёл в дом?
О. Нет, сэр. Это случилось после того, как уехала моя сестра. Однажды вечером я вернулась от мисс Рассел, и когда я проходила в дом, я как всегда оглянулась на боковую дверь, и тут я увидела на боковых ступеньках тень. Я не перестала идти, но пошла медленнее. Кто-то сбежал с лестницы, с восточной стороны дома. Я подумала, что это был мужчина, так как я не увидела юбок, и я была испугана, и, разумеется, я не пошла вокруг посмотреть. Я как можно быстрее поторопилась к парадной двери и заперла её изнутри.

В течение тех трёх дней, что её допрашивали, вызывали и допрашивали также и других: Бриджет, докторов Боуэна и Долана, Эли Бенса, Аделаиду Черчилль, Эмму, Харрингтона, Морза и других. Толпа на улице не становилась меньше; каждое прибытие или отбытие повозки становилось поводом для очередной сенсации. Шел уже седьмой день после убийств.

После того, как Ноултон задал Лиззи этот свой последний вопрос и выслушал её ответ, он попросил её подождать в дежурной через коридор и не покидать здание.

Торопливое совещание имело место в офисе Хильярда в конце коридора. Ордер на арест, который был у него в кармане, был уничтожен, и новый ордер был спешно написан и датирован так, чтобы он мог утверждать, что она никак не принуждалась, когда её допрашивали. Вполне возможно, что он теперь он сожалел о том, что однажды во время допроса потерял самообладание, и выпалил Лиззи: “Вы не ответили на мой вопрос, но вы на него ответите, даже если мне придётся задавать его вам весь день!” Такое его поведение, стань оно известно, сделало бы трудным утверждать, что она давала показания добровольно.

С новым ордером, подписанным судьёй Блэйсделлом, Ноултон и Хильярд покинули здание суда, подозвали извозчика и отправились на дом к адвокату Дженнингсу. Они объявили ему, что готовы арестовать её и спросили, хочет ли он при этом присутствовать. Он сказал, что хочет.

Втроём они вернулись в здание суда и прошли в дежурную, где Лиззи лежала на диване.

“Здесь у меня ордер на ваш арест”, сказал ей Хильярд, “выданный судьёй окружного суда. Я прочту его вам, если вы этого хотите, но вы имеете право отклонить чтение.”

Дженнингс, поджав губы, посоветовал Лиззи: “Отклоните чтение.”

“Вам не нужно его зачитывать,” сказала она маршалу.

[Cноска: Это типично предвзятое освещение событий Портером: на двух страницах подряд он написал, что “Лицо узницы было бледным... её глаза были влажны от слёз...” и она была “почти что в изнеможении”. Он добавил: “Она дала волю своим чувствам и рыдала, как будто её сердце того и гляди разорвётся. Затем у нее началась рвота, и все усилия остановить её были тщетны”. Тем не менее, в том же самом параграфе он написал о её “неэмоциональной натуре” и сказал, что “она не пролила и слезы.” На той же странице он также отметил, что на протяжении всего “открытого, справедливого и беспристрастного” суда, её “защищал выбранные ею адвокат”. Вообще-то, суд был закрытым, а её советчик убран из зала суда.]

В ордере на её арест не упоминалось о убийстве Эбби; она была обвинена только в убийстве Эндрю.

Слово о её аресте немедленно разнеслось среди черни, толпящейся перед зданием суда. Каждый раз, когда открывались двери, толпа устремлялась вперед, и отпихивалась назад полицией. Первой появилась Эмма, в ужасном состоянии, было про неё сказано, но Лиззи не разрешили уйти. Она была обыскана дежурной и заключена под стражу.

Не нашлось подходящей тюремной камеры, в которую можно было было бы её поместить, так что постельное бельё and одеяла были быстро раздобыты, и её оставили одну в дежурной—за прочно запертой дверью.

Эта новость разнеслась вокруг света телеграммой. Газета «Глобус» напечатала следующий торжествующий заголовок:

Под замком

Лиззи Борден наконец посадили

Задержка

Работа откладывается на неделю в связи с перелётом в Россию.

«Предварительное следствие», часть II

В. Вы знаете кого-либо, кто был в плохих отношениях с вашей мачехой?

О. Нет, сэр.

В. Или кого-либо, с кем ваша мачеха была в плохих отношениях?

О. Нет, сэр.

В. У вас когда-либо были с ней какие-нибудь неприятности?

О. Нет, сэр.

В. Вы с ней ссорились за последние шесть месяцев?

О. Нет, сэр.

В. За последний год?

О. Нет, сэр.

В. За последние два года?

О. По-моему, нет.

В. Когда вы с ней последний раз ссорились?

О. Около пяти лет назад.

В. О чём?

О. О её сводной сестре.

В. Как её зовут?

О. Сейчас её имя Миссис Джордж Уайтхед.


С этого, как будет утверждать обвинение, всё и началось: пресловутый раздор в доме Эндрю, предполагаемая ненависть Лиззи и Эммы к своей мачехе и ужасная угроза того, что она, а не они, может стать наследницей Эндрю.

Сводная сестра Эбби Сара вышла замуж за Джорджа Уайтхеда, и это был неудачный и не процветающий союз. Они делили половину невзрачного дома с матерью Эбби, Миссис Грей. Миссис Грей хотела продать свою половину дома, но те немногие потенциальные покупатели, которые были, хотели купить либо весь дом, либо ничего. В страхе, что её сводная сестра может в преклонном возрасте оказаться бездомной, Эбби убедила Эндрю купить этот дом.

Для Эндрю $1500 не было большой суммой и, поскольку он никогда ничего не сделал для Эбби, кроме того, что женился на ней, и таким образом приобрёл бесплатную домашнюю работницу, он договорился о покупке и зарегистрировал собственность на имя Эбби.

Таким образом, если обвинение не ошибалось, зародилась теория Эбби-как-наследницы. Ноултон попытался добиться тому подтверждения:

В. Значит, с тех пор вы были в хороших отношениях с вашей мачехой?

О. Да, сэр.

В. Сердечных?

О. Возможно, это зависит от того, какие у человека представления о сердечности.

В. Согласно вашим представлениям.

О. Вполне.

В. Что вы имеете в виду, говоря “вполне”?

О. Вполне сердечные. Я не имею в виду, лучшие друзья на свете, но очень добрые и милые чувства.

В. Вы не смотрели на неё как на вашу мать?

О. Нет, не смотрела; хотя она здесь появилась, когда я была совсем маленькая.

В. Ваши отношения с ней были отношениями дочери и матери?

О. В чём-то да, а в чём-то нет.

В. В чём это не было отношениями дочери и матери?

О. Я не называла её мамой.

Вот оно снова, это предложение, убедившее помощника Флита, что Лиззи была убийцей. Позднее, слишком поздно, она скажет, что она не имела в виду относиться к ней неуважительно, что она была в шоке и отреагировала на неослабевающий поток вопросов от других полицейских, до вопроса Флита. Она этого не сказала, но, возможно, агрессивность Флита не способствовала получению полюбовных ответов.

Кажется, никому не пришло в голову, что в то время, как четырёхлетний ребёнок не будет колебаться в том, чтобы называть жену своего отца “мама”, взрослый человек может без какой-либо злобы и ненависти, предпочесть называть её по имени или по фамилии.

Не менее странно и то, что никто не имел возражений против того, что Эмма, которой было 14 лет к моменту их брака, не только не называла её “мама”, но даже не признавала за факт то, что она была “Миссис Борден”. Единственно, как Эмма когда-либо к ней обращалась, это как “Эбби”. В Викторианской Новой Англии такая наглость со стороны ребёнка была неслыханной.

В. Какое платье было на вас надето в день, когда они были убиты?

О. На мне была тёмно-синяя, типа “бенгалина” или индийского шёлка юбка с тёмно-синей блузкой. Днём решили, что мне лучше переодеться, и я надела розовый халат.

В. Вы переодевались до полудня?

О. Нет, сэр.

В. Где находился ваш отец, когда вы спустились вниз в четверг утром?

О. Он сидел в своём большом кресле в гостиной.

В. Где была ваша мать? Вы предпочитаете, чтобы я называл её Миссис Борден?

О. Я скорее предпочла бы, чтобы вы называли её мать. Она была в столовой с метёлкой из перьев для смахивания пыли, вытирая пыль.

В. Где была Мэгги?

О. Она только что вошла через заднюю дверь с палкой и щёткой и пошла за своим ведром воды. Она собиралась мыть в доме окна. Она сказала, что это ей велела миссис Борден.

В. Вы поели завтрак тем утром?

О. Я не ела завтрак, я не хотела есть завтрак.

В. Что произошло сразу после того, как вы спустились?

О. Мэгги ушла мыть окна, а отец пришёл на кухню и сказал, что не знает, зайдёт ли он на почту или нет. А потом я обрызгала водой несколько носовых платков, чтобы их погладить.

В. Ваш отец отправился в центр города?

О. Он ушёл позже.

В. Как долго вы этим занимались—гладили носовые платки?

О. Я не закончила. Мои утюги были недостаточно горячими.

В. Где вы были, когда он вернулся?

О. На кухне.

Возможно, что её воспоминания об этой детали—где она была, когда Эндрю вернулся домой, были просто ошибочными, а, может быть, что это было важной деталью умышленной, значимой лжи. Никто это так и не разгадал, но факт, что ответы Лиззи и Бриджет не совпадали.

Под неотступным расспрашиванием Лиззи сказала, в различные моменты, что она была либо на кухне, либо в столовой, либо наверху. В конечном счёте она остановилась на кухне. Бриджет же непоколебимо помнила, что она была наверху. Она помнила это потому, что Эндрю не мог открыть замки на парадной двери, и когда Мэгги тоже пришлось повозиться, чтобы их открыть, она воскликнула: “Тьфу ты!” а возможно и что-то посильнее, и услышала, как Лиззи наверху засмеялась.

Неизвестно, в чём была значимость различия между их воспоминаниями, но видимо, она существовала.

Тем не менее, в тот момент Ноултон сосредоточил своё внимание на том, чтобы поместить Лиззи наверху тогда, когда, как он будет утверждать, была убита Эбби. Лиззи безо всяких колебаний сказала, что она поднималась наверх.

В. Вы возвращались в свою комнату до возвращения вашего отца?

О. Мне кажется, я относила туда какую-то чистую одежду.

В. Вы там оставались?

О. Нет, сэр.

В. Вы провели какое-нибудь время наверху парадной лестницы до возвращения вашего отца?

О. Нет, сэр.

В. А после того, как он вернулся?

О. Нет, сэр. Я оставалась в моей комнате недолго—только чтобы пришить ленту к одежде.

В. Как долго вы там были?

О. Я была там только для того чтобы отнести одежду и приметать на рукав петлю. Я не думаю, что я провела там больше пяти минут.

В. Знали ли вы что-нибудь о том, что миссис Борден ушла из дома?

О. Она сказала мне, что получила записку, кто-то заболел, и сказала: “По дороге я собираюсь купить что-нибудь на обед”, и спросила, что я хочу на обед.

В. Вы ей сказали?

О. Да, я сказала ей, что ничего не хочу.

В. Вы слышали, как она вернулась?

О. Я не слышала, как она ушла или вернулась, но я полагаю, она ушла.

В. Когда вы нашли своего отца мёртвым, вы предположили, что ваша мать ушла?

О. Я не знала. Я сказала тем людям, которые пришли, “Я не знаю, дома ли миссис Борден; не могли бы вы посмотреть в её комнате.”

В. В тот момент вы предположили, что её нет дома?

О. Я так понимала, я ничего по этому поводу не предполагала.

В. Она сказала вам, куда она идёт?

О. Нет, сэр.

В. Она сказала вам, от кого была записка?

О. Нет, сэр.

В. Вы видели записку?

О. Нет, сэр.

В. Вы знаете, где она сейчас?

О. Нет, сэр.

В. Она сказала, что уйдёт тем утром?

О. Да, сэр.

После этого вопроса предварительное расследование было отложено до 10 часов утра следующего дня.

Толпа снаружи ёрзала и роптала; они ожидали ареста, а была очередная задержка. Журналисты были в равной степени разочарованы и разошлись по пивным, чтобы смастерить что-либо новое, переделанное из старого, и отослать своим редакторам.

К тому моменту у каждой значительной газеты в каждом большом городе в Новой Англии и на Восточном побережье был по крайней мере один представитель на месте, иногда в сопровождении фотографа или художника. Единственное информационное агентство, Ассошиэйтед Пресс, имело своего представителя, а некоторые приехали из таких далёких мест, как Новый Орлеан и Сан Франциско. Их было по крайней мере человек сто. Новость о загадке достигла даже Лондон и Европу.

Газеты, как и люди в Фол-Ривер, были разделены на лагеря за и против Лиззи. В Фол-Ривер “Глобус” продолжал свой ежедневный призыв к аресту Лиззи. “Спрингфилдский Республиканец” выражал обратную точку зрения:

Через всё расследование, проводимое полицией Фол-Ривер, была продемонстрирована редкая несостоятельность, и те причины, которые они приводят, чтобы связать дочь с убийством, наравне с их прочими проявлениями нехватки прозорливости. Только потому, что кто-то, им неизвестный и слишком умный, чтобы позволить им его поймать, убил с бессмысленной жестокостью двоих посреди бела дня на одной из главных улиц города, используя грубую силу намного больше той, которой обладает эта девушка, они делают вывод, что есть причина поверить в то, что она—убийца. Потому что они не нашли никого, гуляющего по улице с окровавленными руками и одеждой, они делают вывод, что это она, вероятно, поорудовав топором с точностью мясника, смыла кровь с рук и одежды.

В любом случае, было уже 5 часов вечера, и предварительное следствие закрылось в ожидании нового дня.