Защита завершает выступление, Часть II

На перекрёстном допросе Ноултон осведомился у Эммы о сделке, которая, как предполагалось, кристаллизовала враждебность между старшими и младшими Борденами. Это была покупка дома для сводной сестры Эбби, Миссис Вайтхэд.

Миссис Вайтхэд принадлежала половина дома, в котором она жила, а другой его половиной владела Эбби. Боясь, что её сестра может оказаться бездомной в старости, Эбби упросила Эндрю выкупить у нее её половину, а затем передать её сестре в собственность. Цена была 1500 долларов.

Это внесло раздор в отношения в семье?

Да.

Между кем?

Между моим отцом и миссис Борден и моей сестрой и мной.

А также между вами и вашей сестрой и вашей мачехой?

Да, сэр.

Вы были этим недовольны?

Да, сэр. И Лиззи была этим недовольна?

Да, сэр.

И в результате ваших возражений, ваш отец сделал покупку для вас или дал вам денег?

Нет, не думаю, что в результате наших возражений.

Дал ли он вам, после возражений, денег?

Да, сэр.

Сколько?

Дом дедушки на Ферри-стрит.

Была ли какая-либо жалоба, что это не было эквивалентно.

Нет, сэр. Это было более, чем эквивалентно.

Ответ Эммы на следующий вопрос, должно быть, удивил и потряс Ноултона. Обвинение построило своё дело против Лиззи на вражде, которая, как оно утверждало, существовала между нею и её мачехой. Показания Эммы свидетельствовали об обратном. Лиззи была всепрощающей. Она же, с другой стороны, нет.

Были ли отношения между вами и Лиззи и вашей мачехой такими же сердечными после этого случая с передачей дома, о котором вы говорили, как до этого?

Между моей сестрой и миссис Борден, да.

Они были полностью такими же?

Думаю, да.

Они были такими же с вашей стороны?

Думаю, нет.

В течение следующего часа Ноултон забрасывал Эмму вопросами на эту тему, зачитывая ей из показаний, которые она дала на предварительном следствии и предварительном судебном слушании. Самое большее, чего он добился, это то, что ему удалось показать, что её ответы можно интерпретировать по-разному. В тот момент её ответы были недвусмысленными. Отношения Лиззи с Эбби были более сердечные, чем её.

Затем он попытался показать, что между сёстрами существовала враждебность, о чём гласил тот факт, что Эмма одно время занимала бóльшую из двух спален, но позже уступила её Лиззи. Это было слабой попыткой что-либо выведать, и он её бросил, когда Эмма сказала, что она поменялась комнатами добровольно и по своему же собственному предложению.
Равно тщетные усилия были приложены, чтобы пошатнуть уверенность в её показаниях в тех деталях, где они противоречили тому, что произошло по словам Элис Расселл, когда было сожжено платье.

Согласно Элис, Эмма спросила Лиззи, что та собирается сделать с тем платьем, которая она держала в руках. Эмма сказала, что это не так, как она это запомнила; что она помнит, что Лиззи заговорила первой, сказав: “Думаю, я сожгу это старое платье”. Когда её снова спросили то же самое, Эмма сказала, что она не заговорила первой и что, “я говорю, что я этого не говорила потому, что я этого не сказала”.

На этом перекрёстный допрос превратился в пререкания и резкости, и это не принесло никакой пользы обвинению.

Портниха миссис Мэри Рэймонд заняла место на свидетельской трибуне, чтобы сказать, что она сшила платье из бедфордского репса, о котором идёт речь, во время трёх недель, которые она провела у Борденов. Оно испачкалось в краске почти сразу же; собственно говоря, когда она всё ещё жила в доме, и шила другие платья. Если он выцветший, сказала она, бедфордский репс выглядит потрёпанно.
Миссис Фиби Боуэн, жена доктора Боуэна, жившего напротив, рассказала о тяжёлом состоянии Лиззи в минуты после убийства. Она положительно опознала платье, которое Лиззи дала полиции как то, которое было на ней тем утром.

Неудивительно, что мало что из этих свидетельских показаний защиты содержалось в истории борденовских убийств Эдвина Портера. Некоторые из свидетелей даже не упоминались. С теми, которые упоминались, он разделался одним-двумя предложениями, содержавшими мало положительного.
Последним свидетелем защиты была миссис Анни Вайт, судебная стенографистка с предварительного следствия и предварительного судебного слушания. Она прочитала из своих заметок показания Бриджет на предварительном следствии о том, что Лиззи плакала, когда она впервые узнала об убийстве Эндрю.

Может быть, это как-нибудь повлияло на присяжных; мы не знаем. Но это никак не повлияло на несокрушимую легенду о Лиззи неэмоциональной, Лиззи бессердечной.

На двенадцатый день защита закончила своё выступление.

Большинство газет, публиковавших отчёты об убийствах и этом процессе, изначально составили собственное мнение о невиновности или вине Лиззи и затем его и придерживались. Погоня за сенсациями и склонность к придуманным историям фол-риверского “Глобуса” были очевидны. Бостонский “Глобус”, с характерной высокомерностью и с прочно приставшим к ней фиаско с Трикки, колебалась и разбавляла репортажи об этом событии. Фол-риверский “Вестник” и “Вечерние новости”, в целом, были на стороне Лиззи. Отчёты “Провиденского журнала”, ещё одной видной местной газеты, изобиловали неточностями и, видимо, были делом рук недостаточно квалифицированного журналиста.

“Нью Йорк Таймс” вел отчёт тщательно и беспристрастно, и передовица в тот день схватила самую суть процесса и сложность положения для обвинения:

Останется ли оно тайной?

Уже многие годы ни один криминальный случай в этой стране не возбуждал такого универсального интереса, и не был предметом столь бурного обсуждения, как дело о борденовских убийствах. Оно обладает всем притяжением тайны, о которой может быть сформирована тысяча теорий, и мнения о которой могут расходиться так же сильно, как отличаются предпочтения тех, кто их формирут. В нём так мало неопровержимых свидетельств, что каждый может интерпретировать вероятности и косвенные указки как ему хочется, и тут много зависит от того, какое в целом у человека мнение о человеческой природе и о том, на что она способна. Кажется, есть очень небольшой шанс, что эта тайна будет раскрыта в результате процесса, который сейчас идёт в Нью-Бедфорде. Вердикт, если вердикт будет, будет несущественным, если только не появятся какие-нибудь новые данные, на которые пока что нет и намёка.

Всё это дело, – это какое-то хитросплетение вероятностей и невероятностей, и в нём мало того, в чём можно быть уверенным, кроме того, что мужчина и его жена были убиты в своём собственном доме на людной улице( в августовское утро, когда никого на территории дома не было, насколько это было продемонстрировано , кроме дочери и служанки. Одно то, что такое преступление было вообще совершенно в это время и в этом месте, уже было невероятно. Невероятно уже то, что кто-то мог войти в дом с улицы, совершить его и ускользнуть, не будучи замеченным и не оставив никаких следов. Но полицейские не смогли найти никаких материальных улик того, что преступление было совершенно кем-то вне семьи, и свидетельские показания, которые предъявила защита для того, чтобы показать, что оно могло быть таким образом совершено, ничего не доказало в том, что касается самого преступления.

Полное отсутствие какого-либо другого объяснения было единственным стимулом подозревать дочь. Несмотря на обстоятельства, выставляющие её не в лучшем свете, против неё не имелось никаких прямых улик, как не было никаких улик и против кого-либо другого. Если косвенные улики—это цепочка, то она сильна настолько, насколько сильно её самое слабое звено, а тут была сделана попытка создать цепочку из совершенно никак не связанных звеньев. Почти что такие же веские доводы можно привести против кого угодно, кому случилось находиться в доме, где было совершенно убийство, и кто не был в самых лучших отношениях с жертвой. Полное отсутствие доказательств чего-либо, кроме самого факта убийства, и отсутствие прямых улик относительно кого бы то ни было, вероятно приведут к тому, что это дело останется непостижимой тайной, если только не будет совершено какого-нибудь открытия, о котором, на данный момент нет никаких намёков.

Защита завершает выступление

Одновременно с концом выступления обвинения спала невыносимая жара, которая вводила в оцепенение и зрителей, и участников судебного процесса. За одну ночь температура упала на 37 градусов по Фаренгейту, от 92ºF [33ºC] в четверг вечером до освежающих 55ºF [12ºC] в пятницу утром.

На одиннадцатый день процесса свидетели продолжали давать показания, опровергая историю Ханны Риган о ссоре между Эммой и Лиззи.

Миссис Марианна Холмс, жена банкира Чарльза Холмса, показала, что она спросила надзирательницу об этой истории вскоре после того, как она была опубликована, и что миссис Риган сказала ей, что это было неправдой; она не слышала ссоры между сёстрами. Она будет готова подписать заявление соответствующего содержания, если Маршал Хильярд ей позволит. Однако Хильярд сказал ей, что если она его подпишет, то это будет противоречить его приказу. Явно боясь потерять работу, если она будет перечить маршалу, она не подписала бумагу, составленную Дженнингсом и преподнесённую Преподобным Баком.
Её муж, Чарльз, предстал перед судом для дачи показаний и сказал то же самое; эта история была ложью.

То же самое сказали газетный репортёр Джон Колдвелл и миссис Мэри Бригэм.

Так никогда и не станет ясно, сколько из всей этой истории про ссору было продуктом богатого воображения журналиста «Глобуса» Эдвина Портера, но в той мере, в которой это касалось суда, она была разбавлена показаниями надёжных свидетелей и теперь в неё верили только участники фракции, настроенной против Лиззи.

Главным свидетелем на одиннадцатый день была Эмма Борден.

Эмма выглядела на все свои 42 года; больше всего она походила на чопорную незамужнюю учительницу из Новой Англии. Она была одета с чрезвычайной опрятностью во всё чёрное, и на всех её чертах лежала печать Борденов. Когда она находилась на свидетельской трибуне, она стояла идеально прямо, её взгляд ни разу не потупился, её рот ни разу не дрогнул. Она стояла с полным самообладанием, отвечая на каждый вопрос неторопливо и уверенно, реагируя на искусный перекрёстный допрос Ноултона без вызова, но с твёрдым намерением, чтобы её хорошо обдуманные слова были полностью поняты.

Как уже говорилось, Эндрю был хорошо известен всем в Фол-Ривер, и его уважали, боялись или ненавидели в зависимости от их деловых отношений. Эбби была почти что затворницей. Её единственными выходами на люди были её походы на рынок и нерегулярное посещение церкви. Она не принимала участия ни в социальной, ни в гражданской жизни в Фол-Ривер .

Общительным членом этой семьи была лишь Лиззи. Об Эмме было известно мало как тогда, так сейчас. Показательно, что есть десятки фотографий Лиззи, многие из которых были сделаны в профессиональных фотоателье, но сохранились только две фотографии Эммы. Можно подумать, что её цель в жизнь заключалась в том, чтобы остаться незамеченной.

Но её показания в поддержку Лиззи были убедительными и положительными. Она излагала их ясно и без колебаний. Возможно, её выступление в суде было её звёздным часом.

Дженнингс первым делом стремился установить, что борьба за наследство не было мотивом к убийству.

Эмма изложила данные, показывающие, что у Лиззи на счету было $170 в банке «Дюрфи», $2,000 в банке «Массасоит», $500 в «Сберегательном Банке Юнион» и $141 в банке «Пятицентовые сбережения Фол-Ривер». Это было в дополнение к различным акциям. По стандартам 1892 года, это была внушительная сумма денег для молодой лэди.

Затем Дженнингс задался целью подчеркнуть хорошие отношения между отцом и дочерью:

Мисс Эмма, носил ли ваш отец на пальце кольцо?
Да, сэр.
Это было или не было единственным ювелирным изделием, которое он носил?
Единственным.
Вы знаете, откуда он получил это кольцо?
От моей сестры Лиззи.
Как задолго до его смерти?
Я думаю 10 или 15 лет до неё.
Вы не знаете, перед тем, как он начал носить его, она носила его?
Да, сэр.
Вы не знаете, было ли оно или не было на его пальце, когда его хоронили?
Было.

Следующим шло иллюзорное платье Лиззи, и поиски, которые велись, чтобы найти его.

Прежде всего, сколько всего было платьев в различных стенных шкафах?
Где-то около 18 или 19.
И чьи это были платья?
Все они принадлежали моей сестре и мне, кроме одного, которое принадлежало миссис Борден.
Как много из этих платьев были синими, или в которых синий цвет был заметен?
Десять.
Кому они принадлежали?
Два мне и восемь моей сестре.
Вы присутствовали при обыске в субботу днём?
Да, сэр.
Что, если вообще что-нибудь, сказал вам доктор Долан про характер обыска, который был произведён?
Он сказал мне, что обыск был таким тщательным, каким он только мог быть, если только не сдирать обоев со стен и не отдирать ковры от пола.
В какой-либо момент имелись ли у вас или у мисс Лиззи возражения против обыска дома?
Ни малейших.
Вы помогали вести обыск каким-либо образом?
Мы сказали им, что они могут приходить так часто, как хотят, и искать так тщательно, как могут.

Затем она описала голубое хлопчато-бумажное платье из бедфордского репса, которое сожгла Лиззи. У него был, она сказала, очень светло-голубой фон с тёмным узором, который был по размеру примерно дюйм на три четвёртых дюйма. Это было не бог весть какое платье из дешёвой материи, стоящей 12½ цента за один ярд или, может быть, 15 центов.

Шитьё, как было тогда очень распространено, происходило в комнате для гостей, где была убита Эбби. Вскоре после того как платье было сшито, в доме были маляры, которые красили дом снаружи и подкрашивали внутри.

Вы знаете что-либо о том, как тогда на это платье попала краска?
Да.
Где на нём была краска?
Полагаю, спереди и на одной стороне по направлению к низу и на изнанке юбки.
Как быстро это случилось после того, как это платье было сшито?
Я думаю в течение двух недель; может быть даже раньше.
И где было это платье, если вам это известно, в субботу, день обыска?
Я видела его висящим в шкафу, который стоит у входа.
Каким же это образом вы это тогда увидели?
Я вошла, чтобы повесить то платье, которое я носила в тот день, и не могла найти свободного крючка, и я поискала, чтобы найти крючок, и заметила это платье.
Вы сказали что-либо вашей сестре об этом платье вследствие того, что вы не нашли свободного крючка, чтобы повесить своё платье?
Да.
Что вы ей сказали?
Я сказала, «Ты ещё не уничтожила это старое платье? Почему бы тебе это не сделать?»
Каково было на тот момент состояние этого платья?
Оно было очень грязное, испачканное и сильно выцветшее.
Когда в следующий раз вы видели это платье из бедфордского репса?
Думаю, в воскресенье утром, около девяти часов.
Теперь, расскажите пожалуйста суду и присяжным, всё, что вы видели или слышали на кухне в то утро.
Я мыла посуду и услышала голос моей сестры, и я повернулась и увидела, что она стоит возле плиты, между плитой и дверью в столовую. Это платье висело у неё на руке и она сказала, «Сожгу-ка я это старое платье». Я сказала, «Почему бы нет?» или «Ну, давай» или «Я бы сожгла его, если бы я была на твоём месте», или что-то в этом роде. Я не могу привести точных слов, но я имела в виду, сделай это. И я отвернулась и продолжала мыть посуду и не видела, как она его сжигала и больше тогда не обращала на неё внимания.
В каком состоянии были тогда кухонные двери и окна?
Всё было открыто настежь, и сетки от мух, и ставни.
Были ли на тот момент всюду полицейские?
Да, они были повсюду во дворе.

Дженнингс попытался установить, что в доме Борденов не было мешка для сбора ветоши, куда могло бы пойти старое платье. Сомнительно, однако, чтобы он хотел, чтобы она сказала, почему его у них не было, потому что Эндрю никогда бы не заплатил за то, чтобы убрали мусор, который можно было сжечь.

Ноултон возразил против этого вопроса и его возражение было принято.

Элис Рассел, подруга Эммы, присутствовала во время сжигания платья. На следующий день она сказала Эмме, что сышик Хэнском спросил её, были ли на месте все платья, которые там были в день убийства, и она ответила ему, «Да». Эмма спросила её, почему она это ему сказала.

«Сжечь это платье – это самое худшее, что Лиззи могла сделать,» сказала мисс Рассел.

«Почему ты мне это не сказала до того, как я его сожгла?» спросила Лиззи. «Почему ты меня не остановила?»

Эмма сказала мисс Рассел, что ей следует сказать детективу Хэнскому о сожжённом платье, а также то, что она и Лиззи велели ей так поступить.

Дженнингс спросил её об так называемой ссоре с Лиззи:

Теперь, Мисс Эмма, вы помните историю, которая была рассказана Миссис Риган о ссоре между вами и вашей сестрой?
Да, сэр.
Ваше внимание было привлечено к этому факту мной?
Да.
Как быстро после этой истории, вы не знаете?
На следующее утро.
Теперь, Мисс Эмма, в то утро, у вас был какой-то разговор с Мисс Лиззи, в котором она сказала: «Эмма, ты ведь меня предавала, не так ли?»
Не было.
И вы не сказали в ответ, «Нет, Лиззи». «Предавала,» сказала Лиззи, «но ты увидишь, что я не уступлю ни на дюйм». Был какой-то такой разговор?
Не было.
Что-нибудь на эту тему?
Ничего не было.
Тем утром или каким-нибудь другим утром?
Ни тем утром, и ни в какое другое время.
Были когда-либо какие-либо неурядицы в комнате надзирательницы между вами и вашей сестрой, пока она там содержалась?
Нет, не было.

Обвинение заканчивает выступление, часть IV

Их первым свидетелем была Сара Харт. Около 9:50 утра в день убийств, она проходила мимо дома Борденов со своей золовкой и заметила молодого человека, который стоял у калитки, положив голову на левую руку, его локоть на заборном столбе. Она остановилась и поболтала минут пять со своим племянником, который тоже проходил мимо, и незнакомец был всё ещё там, когда она уходила.

Чарльз Сойер, который был призван в качестве стража полицейским Алленом как только забили тревогу, засвидетельствовал, что Лиззи сидела в кресле-качалке и о ней заботились Мисс Рассел, Миссис Черчилль и Бриджет. Он находился вблизи от неё всё это время и не видел пятен крови на её голове, волосах, руках или платье.

Следующим вызвали Марка Чейса. Он рассказал о том, что видел незнакомого мужчину в лёгкой двухместной коляске, стоявшей перед домом Борденов во время убийства.

Доктор Бенджамин Хэнди подтвердил то, что сказала миссис Харт. Он тоже видел странно себя ведущего молодого человека, странно настолько, что он остановил свой экипаж, чтобы понаблюдать за ним. Он, казалось, был во взвинченном состоянии; периодически он останавливался, а потом продолжал идти. Он был непохож, сказал доктор, на кого-либо, кого он когда-либо видел на улице за свою жизнь.

Ещё одним на этом параде свидетелей, которые давали показания о том, что видели чужих людей около дома Борденов, был Чарльз Гиффорд. Он описал мужчину, весившего от 180 до 190 фунтов [80-85 кг], который сидел на ступеньках заднего крыльца вечером накануне. На нём была надвинутая на глаза соломенная шляпа.

Когда на свидетельскую трибуну взошёл Валтер Стивенс, впервые стало ясно, почему Робинсон не запаниковал, когда полицейский Мэдли обстоятельно рассказывал о том, как он поднялся на чердак, посмотрел вдоль пола и не обнаружил в пыли следов. Заключение: Лиззи не была там наверху тем утром.

Мистер Стивенс был журналистом из фол-риверских «Новостей». Он находился в полицейском участке, когда полицейский Аллен срочно вернулся туда за подмогой. Стивенс быстрым шагом отправился обратно к дому. В поисках материала для сводки новостей, он пошёл к амбару в то же время, когда полицейский Мэдли прибыл в дом. На чердак он не поднимался, но в то время, когда он был на первом этаже, он слышал, как трое взошли вверх по ступеням и ходили на чердаке... до того, как Мэдли совершил свою инспекцию.

Был вызван Альфред Кларксон, инженер-механик, и он назвал себя одним из этих троих. Он добавил, что он видел, как двое других пошли наверх... до Мэдли.

Слова «мы с Брауни» дополнили «картину маслом». Свидетельские показания 12-летнего Томаса Барлоу внесли элемент веселья в это судебное разбирательство. Он был этим «мы», а его дружок, Эверетт Браун, также 12-ти лет, был «Брауни».
Томми, ссылаясь каждый раз на «меня с Брауни», рассказал, как они играли на тротуаре и очутились возле дома Борденов как раз когда впервые был дан сигнал тревоги. Мечтая об отличном приключении, после того, как их не пустили в дом вместе со стражем Сойером «мы с Брауни» отправились к амбару, мечтая поймать убийцу, прячущегося в сене. «Мы с Брауни» поднялись на чердак, шныряли там и играли какое-то время, но убийцу не обнаружили. Всё это произошло до того, как там появился полицейский Мэдли. На перекрёстном допросе Ноултон старательно пытался поколебать уверенность подростка относительно времени, которое «мы и Брауни» провели на чердаке, но «мы и Брауни» твёрдо знал, когда начались их игры.. Они всегда начинались в 11 часов утра. Кто смог бы пошатнуть уверенность 12-летнего мальчика относительно того, когда все его скучные занятие заканчивались и он мог идти играть?

Защита доказала то, что надо было доказать. Было либо пять либо семь человек, которые были наверху на чердаке до того, как Мэдли глянул вдоль пола и ничего не увидел. Адвокат Дженнингс в своём вступительном слове сказал, что вылазка Мэдли на чердак была «проще парёной репы—плодом его воображения».

Это было даже чем-то бóльшим. Для обвинения было жизненно важно лишить Лиззи её алиби о том, что она была в амбаре в тот момент, когда был убит Эндрю. Было явно, что Мэдли не мог просто ошибаться; его описание было слишком детальным и тщательным. Он, находясь под присягой, дал ложные показания, так же, как Флит ранее.

Не было это и первым разом, что Флит подтасовывал показания. Во время расследования он доложил Флиту, что Чарльз Кук, один из управляющих Эндрю, сказал ему, что Эндрю сказал за два дня до убийств, что ему нужно найти время, чтобы составить завещание. Кук клялся с пеной у рта на предварительном следствии, что он этого заявления не делал.

Томас Хикки, журналист из «Бостонского Глобуса», был вызван Робинсоном, чтобы добавить то, что он знал об истории Ханны Риган о ссоре между Лиззи и Эммой. Он видел Ханну как раз после того, как эта история появилась в фол-риверском «Глобусе». Он пожурил её, сказав, «Вижу, что ты попала в газеты». «Да,» Ханна ответила, «но от всего этого им придётся отказаться».

«Я спросил её про ссору, и она сказала, что никакой ссоры не было. Я спросил её, повторяла ли она какие-нибудь из слов, сказанных сёстрами; спросил, была ли хоть какая-то правда в этом слухе, и она сказала, что абсолютно никакой».

У защиты был ещё один прорывной момент, когда был вызван Хайман Любинский. Он был русским иммигрантом и по-английски знал только самые простые слова. В тот роковой четверг он забрал свой вагончик с мороженым и лошадь всего лишь минуты после 11:00 утра. Путём сложных вычислений он мог доказать, что он покинул конюшню между 11:05 и 11:10 и проехал мимо дома Борденов всего лишь минуты спустя.

«Я видел лэди», он сказал, «которая выходила из амбара как раз к ступенькам сзади дома. На ней было платье тёмного цвета».

Он доставлял мороженое в дом Борденов много раз до этого, и эта лэди, которую он видел, была не Бриджет; её он знал. Его свидетельские показания согласовывались минута в минуту с тем временем когда, по словам Лиззи, она возвращалась в дом из амбара. Он рассказал об этом, помимо прочих, полицейскому Мэдли, но, должно быть, его история была полиции не интересна. Тем не менее, кто-то из работающих на Дженнингса отыскал его и привёл его в суд давать показания.

На перекрёстном допросе Ноултон терял всякое терпение от неспособности Любинского говорить свободно. Несколько раз во время его допроса Любинский протестовал: «Вы слишком быстро меня спрашиваете!» Один журналист из нью-йоркского «Солнца» написал: «Никогда ещё ни один юрист не пытался сильнее запутать свидетеля, чем мистер Ноултон в этом случае. Он ходил взад-вперёд между свидетелем и трибуной, за которой тот стоял, забрасывая его быстрыми вопросами. Он был нервным, возбуждённым и говорил бранящим тоном».

Но, добавил он, ему не удалось пробить брешь в показаниях Любинского.

Обвинение заканчивает выступление, часть III

Было неизбежно, учитывая ситуацию, что какой-нибудь одарённый богатым воображением журналист сравнит положение ведьм в Сейлеме, Массачусетс [где их жгли на костре] и молодой женщиной из Фол-Ривер на скамье подсудимых. Пишущий для «Бостонского глобуса», заменивший покойного Трики, взял это на себя на десятый день:

Интересно узнать, каким именно было обычное поведение пуританских девиц, когда они были на скамье подсудимых перед сжигателями ведьм, знавших безнадёжность своего положения, чувствовавших неумолимую суровость своих судей, лишённых сочувствия и человеческого отношения, затравленных и вынужденных наблюдать, как каждое их движение и каждый их взгляд превращается в улики против них.

С течением времени разве они не превратились в стоиков, бесчувственных и безразличных ко всему, кроме самого худшего? Такого мнения придерживаются критики Лиззи Борден о её поведении. В течение десяти месяцев она находится в заточении у городского маршала Фол-Ривер и его полиции. Если её не повесят, то они будут считать, что эти десять месяцев потратили впустую, и что любой закон, кроме их собственного, хуже, чем бесполезен. Пуританская дева, находящаяся сейчас под судом, казалось бы, ведёт себя так, как если бы ей не на что было надеяться—привыкнув к бессердечию и подозрительности.

Чарльз Лотон, Натаниель Хэтавэй и Генри Тиллсон заняли место на свидетельской трибуне, когда суд в десятый раз возобновил заседание 15 июня. Лотон был аптекарем, Хэтавэй лабораторным химиком, а Тиллсон продавцом женских мехов.

Они рассказали о способах применения синильной кислоты как для чистки меха, так и в целях убийства, а также об её особенностях, когда ею пользуются как средством от насекомых.

Когда они закончили, состоялось совещание между адвокатами и судьями. Оно было неофициальным, и потому не осталось стенограммы этого разговора шёпотом, но решение, вынесенное тремя судьями, попало на передовицы всех газет на следующий день.

Обвинение оказалось не в состоянии соблюсти договоренность о пределах, достигнутую с защитой, и все свидетельские показания о яде были вследствие этого исключены.

Журналист из «Бостонского глобуса» продолжил:

В заключение она разразилась слезами—в приступе радости, благодарности и неожиданного облегчения, который сотряс её тело. Она научилась быть готовой к невзгодам и бессердечию, но милосердие и активное дружелюбие были настолько новыми для неё, что её нервы не выдержали.

Третья нога треноги обвинения сломалась, и можно резонно предположить, что Ноултону, как и генеральному прокурору Пиллсбери, в тот момент захотелось позагорать на пляжах Флориды.

Ноултон вскочил на ноги. «Обвинение заканчивает выступление», сказал он.

Это объявление удивило всех; только трое судей остались невозмутимыми. Среди зрителей возник гвалт, случившийся отчасти из-за того, надо полагать, что они ожидали, что защита может немедленно ходатайствовать об отклонении обвинений и на том придут к концу их деньки опосредованного возбуждения. Присяжные напряглись на своих местах, многие несомненно думая, что их собственное заключение может скоро подойти к концу. Лиззи сияла; наглядным подтверждением её волнения было быстрое помахивание её веера.

Снова и снова расходился слух о том, что защита не будет представлять опровержение тому, что выдвинуло обвинение. Среди, по крайней мере, зрителей на судебном процессе доминировало чувство, что версия обвинения растаяла как кусочек торта на солнцепёке. Общее мнение среди группы журналистов, освещающих процесс, было следующим: должно произойти одно из двух – либо процесс потерпит неудачу из-за отсутствия доказательств, либо он станет самой впечатляющей демонстрацией могущества косвенных улик.

Журналисты ринулись из зала суда, чтобы срочно передать новости в свои газеты. Стенографисты поторопились вниз в свои тесные пеналы, чтобы изготовить официальную стенограмму.

Генри Форд, возможно, последовал примеру конвейерной сборки, поданному стенографами и машинистками, побившими все рекорды производительности труда на Борденовском процессе. Дежурный стенограф, один из группы себе подобных, сидел за столом перед свидетелями, отрабатывая пятиминутную смену. Как только подходил конец его смены, следующий стенограф подсаживался рядом, слегка подталкивал его локтем и сменял его как бегун в эстафете олимпийского огня. Затем освободившийся стенограф быстро уходил из комнаты, бегом спускался по лестнице и доставлял свой блокнот со стенограммой одной из группы девушек-машинисток. Тем временем, третий стенограф продвигался вверх по лестнице, готовясь к своей смене. Эта система была такой эффективной, что всего один час после того, как свидетель давал показания, и адвокаты, участвующие в деле, и судьи имели перед собой напечатанную и аккуратно подшитую стенограмму.

К этому времени шериф Райт восстановил порядок, благопристойность и тишину в судебном зале на втором этаже и Эндрю Дженнингс начал выступление от защиты. Он был активный, нервный, решительный, маленький, худощавый и легко возбудимый человек с лицом полным тревоги. Он начал с личного замечания:

«Одна из жертв убийства в этом обвинительном акте», сказал он, «была в течение многих лет моим клиентом и моим личным другом. Я знал его с детства. Я знаю его старшую дочь [а Лиззи – младшая] такой же отрезок времени, и я хочу сказать прямо здесь и сейчас, что если я проявляю больше чувств, чем, возможно, вы думаете, необходимо при вступительном заявлении защиты в этом деле, припишите это к этому. Адвокат, участвующий в деле, скажу я вам, Старшина присяжных и господа присяжные, не перестаёт быть человеком, когда становится юристом».

«Реальность и вымысел предоставили множество необычайных примеров преступлений, которые потрясли чувства и ошеломили разум людей, но, я думаю, ни одно из них когда-либо не превзошло своей загадочностью то дело, которое вы теперь пытаетесь разрешить».

Это было, он сказал, преступление, поразившее весь цивилизованный мир. Жестокость нанесённых ран, наглость выбранных времени и места, и обвинение в преступлении младшей дочери жертвы, он сказал, сделали это поступком «либо душевнобольного либо демона».

«Человечеству от сердца хочется», продолжил он, «чтобы кто-то был наказан за это преступление. «Но, Старшина присяжных и господа присяжные, независимо от того, как сильно вы хотите, чтобы кто-то был наказан за это преступление, вы ищите виновного, а не невиновного».

Вокруг каждого человека, обвинённого в этом преступлении или любом другом, закон Массачусетса обводит круг презумпции невиновности и позволяет присяжному или суду пересечь его только при выполнении требуемых условий. Пока они не покажут, что доказано однозначно, что подсудимый и есть виновная сторона, им не позволяется пересечь эту линию и отобрать жизнь у обвиняемого.

В этом деле, от начала до конца, нет и крупицы прямых материальных доказательств вины Лиззи Эндрю Борден. Нету кровяного пятна – нету орудия убийства, которые они соединили бы с ней так или иначе, в любом виде или каким-либо образом. Они не смогли доказать, ни что она до него дотрагивалась, ни что она его видела, ни что она про него слышала. Нет, я говорю вам, и крупицы прямых свидетельств в этом деле, соединяющих её с этим преступлением. Это полностью и абсолютно косвенные улики.

Дженнингс последовательно представил на рассмотрение три пресловутых условия, необходимых для того, чтобы доказать вину в случаях с косвенными уликами: мотив, способ, и возможность.


«Нет абсолютно никакого мотива для совершения этого преступления подсудимой», сказал он, и напомнил суду о показаниях Бриджет об спокойствии домочадцев или вежливости в семье.

Хотя они и предоставляют мотив с её стороны убить мачеху, они не показали абсолютно никакого, чтобы убить отца. Абсолютно никакого; если только они не кажущееся мне смехотворным предположение, что она, вместо того, чтобы покинуть дом после убийства матери, ждёт там ещё час или час с половиной именно для того, чтобы убить своего собственного отца, между которым и ею не продемонстрировано ни малейшей неурядицы или какого-бы то ни было несогласия.

В том, что касается способа, «кровь, которая была показана на топорах, которые так тщательно охраняли сначала в этом деле, исчезла как туман на утреннем солнце. Молоток с гвоздодёром, который доктор Долан был так уверен на предварительном судебном заседании в Фол-Ривер, свершил деяние—так уверен, что он даже смог увидеть отпечаток, который наконечник с гвоздодёром сделал на голове мистера Бордена, исчез из дела. Я утверждаю, что в том, что касается орудия убийства, им придётся либо произвести оное, и, произведя его, соединить его как-нибудь прямо с обвиняемой, или им нужно придумать какое-нибудь разумное объяснение причины его исчезновения.

В том, что касается возможности:

Я хочу обратить ваше внимание прямо здесь, что во всех этих обысках и расследовании, которые были сделаны о местонахождениии и телодвижениях Мистера Эндрю Бордена тем утром, не нашлось ни одной живой души, способной дать показания здесь, что она видела как Эндрю Борден пришёл в деловой центр города из своего дома. Между своим домом и банком сбережений Юнион он был совершено невидим. Было ли для него легче остаться незамеченным, чем это было бы для кого-нибудь, совершающего побег из этого дома, и спокойно прошагавшего прочь?

Он также пообещал, что защита докажет, что Лиззи была в амбаре, как она и сказала, и что сожжённое платье будет должным образом представлено в их доводах.

Обвинение заканчивает выступление, часть II

Ханна Риган служила надзирательницей полицейского отделения Фол-Ривер, где Лиззи содержалась в течение десяти дней. Обвинение вызвало её на свидетельскую трибуну следующей, чтобы она поведалала суду историю, которая, как они надеялись, поставит под сомнение невиновность Лиззи.

24 августа Эмма пришла в полицейское отделение навестить свою сестру, как она делала много раз с момента ареста Лиззи. Её впустили в камеру Лиззи, а Ханна пошла в туалетную комнату, находившуюся от неё на расстоянии примерно четырёх футов [1,2 м]. Оттуда она услышала то, что она описала как «очень громкий разговор» между сёстрами, и она вернулась к двери как раз вовремя, чтобы услышать, как Лиззи сказала, «Эмма, ты ведь меня предавала, не так ли?» Эмма ответила: «Нет, Лиззи». «Нет, предавала,» сказала Лиззи, «и ты увидишь, что я не уступлю ни на дюйм». Лиззи отвернулась от неё, и больше до конца визита они не разговаривали.

В те дни, что последовали между убийствами и этим утром Эмма ни сделала, ни сказала ничего ставящего под сомнение невиновность Лиззи—так же, как и после того, вплоть до своей смерти, последовавшей больше 30 лет спустя. Сомнительно, чтобы Лиззи, образованная и даже лиричная в своей речи и письме, сказала бы «ты меня предавала». Её предполагаемый резкий ответ—«Ты увидишь, что я не уступлю ни на дюйм»—равным образом, заявление неопределённого смысла.

За считанные минуты это взаимодействие просочилось в прессу и, так же быстро, было опровергнуто Ханной как неверное. На всякий случай адвокат Дженнингс составил заявление, подтверждающее, что эта история была придумана журналистом Эдвином Портером из «Глобуса» и Преподобный Бак попросил надзирательницу его подписать. Оно гласило:

«Настоящим подтверждается, что моё внимание было привлечено к слуху, с ссылкой на меня, касательно ссоры между Лиззи и её сестрой Эммой, в которой Лиззи якобы сказала Эмме, «Ты меня предала», и т.д. и т.п., и что я однозначно и абсолютно отрицаю, что какой-бы то ни было такого рода разговор имел место, и что я отрицаю также, что я когда-либо слышала что-либо такое, что могло бы быть истолковано как ссора между двумя сёстрами».

Она была готова в добровольном порядке подписать его, но к тому моменту Маршал Хильярд пронюхал об этой сенсации и вмешался. Эта история была напечатана в «Глобусе» и, если она была пагубной для Лиззи, так тому и быть. Он не собирался позволить, чтобы от неё отреклись. Когда Преподобный Бак показал ему это заявление, он сказал надзирательнице: «Вы отправляйтесь на свой пост, а я разберусь с этим делом; а вы, преподобный Бак, займитесь своим».

Это положило конец всему этому делу. Никто не мог сказать, оказало ли оно влияние на присяжных. Сомнительно, чтобы это было так, так как сама это ссора была неясной, а, вкупе с отрицанием, подписанным или нет, было невозможно знать, что на самом деле произошло или что это означало.

Следующей на повестке дня для обвинения стояла тема яда. Они надеялись доказать, что в день накануне убийств Лиззи попыталась купить на десять центов синильной кислоты, и дать понять, что это демонстрировало, что она помышляла убить Эндрю и Эбби.

Аптекарь Эли Бенс был вызван на трибуну рассказать, что он об этом знал, и Робинсон немедленно вскочил, чтобы возразить. Председательствующий судья удалил присяжных и мистера Бенса, чтобы услышать то, что, как он предвидел, будет длительным словесным конфликтом. Адвокат Муди был первым:

«Возможно, прежде всего, мне следует определить, что за показание мы предлагаем», сказал он. Он заявил, что у Бенса был 13 летний опыт работы аптекарем, но раньше его никогда не спрашивали о синильной кислоте. (В это трудно поверить, ведь она имелась у него в наличии). В третий день августа, сказал он, Лиззи пришла в его аптеку и попросила синильной кислоты на десять центов, заявляя что она собиралась использовать её, чтобы почистить свою меховую накидку из котика, которая была у неё в руках.

Бенс поставил её в известность о том, что синильную кислоту нельзя купить без рецепта от врача, и она ушла.

Робинсон встал чтобы заявить возражение к показаниям, которые дал бы Бенс:

«Как очевидно из показания профессора Вуда», он сказал, «обследование желудков умерших лиц не показало никаких следов какого-либо яда или чего бы то ни было, кроме нормального состояния. Определённо никакой синильной кислоты. Это было явно и [теория отравления] полностью опровергнута. Так что, не продемонстрировано никакой связи с убийствами этих двух лиц. Вообще, это материальное свидетельство годится только до того, чтобы показать, при условии, что будет разрешено его показать на настоящий момент в этой дискуссии, что она попросила купить синильную кислоту именно в тех обстоятельствах, в которых оно в данный момент предлагается. Она обвиняется в умерщвлении или убийстве этих двух людей острым инструментом; совершение тяжкого умышленного убийства топором, например. Ни в чём другом. Ну так, если это вообще имеет вес, и если это даст хоть какой-нибудь результат, то это будет попыткой обвинить её в совершении акта, приводящего к смерти совершенно другим способом, в котором она не обвиняется».

Кроме того, продолжил он, должно было быть продемонстрировано, что любой поступок со стороны подсудимой должен был естественно тяготеть к тому, чтобы показать, что она совершила деяние, в котором её обвиняют. Тот факт, даже если он был бы доказан, что Лиззи попыталась купить синильную кислоту, легально продаваемую продукцию, не продемонстрировал бы, что она совершила некое другое деяние, которое могло бы быть преступлением. Имеет ли это, он спросил, хоть какую-то тенденцию показать, что эта обвиняемая убила этих двух людей топором? Ведь это то, в чём заключался этот судебный процесс.

Пытаясь опровергнуть всё это, Муди начал с того, что согласился с Робинсоном. Если Лиззи в самом деле сделала попытку приобрести синильную кислоту, это не имело никакой прямой связи к убийствам тесаком или топором. Однако, это подтверждало инкриминацию со стороны обвинения, что убийства были совершены с умыслом и расчётом. Согласно позиции обвинения, болезнь, сразившая семью Борденов в понедельник подсказала Лиззи, что яд мог быть хорошим способом, чтобы избавиться от Эндрю и Эбби. Тогда, в среду, она попыталась купить синильную кислоту. Когда ей это не удалось, она прибегла к тесаку.

Как и в дискуссии о приемлемости для рассмотрения показаний Лиззи на предварительном следствии, обвинение провело следующие два часа утомительно перебирая все прецеденты, в то же время признавая, что ни один из них не подходил точно к рассматриваемому случаю. Муди завершил своё выступление, сказав:

«Я не могу представить себе более значительный поступок—ничего, что может больше обнажить цель сделать что-то со злым умыслом по отношению к кому-то—чем попытка приобрести один из самых смертельных ядов, известных человечеству».

Робинсон снова обратился к трём судьям и сказал, что не было предъявлено ничего, что указывало бы на умысел со стороны Лиззи совершить убийство до 4 августа, кроме её замечания, что Эбби была не её матерью, – что было фактом.

«Это не тоже самое, как если бы она сказала, «Я собираюсь кого-то убить до конца недели» или «Я замышляю убийство». Обвинение признало, что не было никаких показаний, что Лиззи замышляла недобное.

«Признаю,» сказал Робинсон, «что если человек решается совершить преступное деяние, имея в виду насилие в каком-то определённом направлении, из этого можно извлечь логическое умозаключение. Но, если он делает что-то невинное, мы не можем перенестись вперёд во времени и сказать, «Ты собирался сделать то, что в то время ты делать совершенно не собирался, наскольно это можно доказать». Стал бы этот суд хоть минуту выслушивать аргумент, что она в какой-то другой день попыталась застрелить, например, доктора Боуэна, чтобы показать, что она помышляла о убийстве мистера и миссис Борден? Нет, даже если бы она сделала это за час до того. Речь бы шла об особом, отдельном преступлении».

Судьи удалились, чтобы рассмотреть приведённые обеими сторонами доводы и вернулись в 4:30.

«Суд считает,» сказал главный судья, «при условии, что предварительные данные будут подтверждены, что показания будут приемлемы». Говоря простым языком, судьи выслушают выступление обвинения и тогда уже решат, следует ли присяжным принимать его во внимание.

На этой оптимистичной для обвинения ноте суд закончил заседание девятого дня.

Обвинение заканчивает выступление

14 июня—на девятый день суда, было 36 градусов с растущей влажностью.

Тем не менее, каждое место в зале судебного заседания в Нью Бедфорде было занято.
Происходило нечто необычное: большинство мест было занято женщинами—феномен никогда до того не наблюдавшийся в консервативных судах Новой Англии. Свидетели этой драмы не были праздными домохозяйками или продавщицами, желающими поразвлечься. Большей частью это были хорошо одетые замужние женщины из высших слоёв общества, одетые в шелка и мягкий хлопок, щеголявшие в больших нарядных шляпах от лучших торговых домов Бостона.

Два не относящихся к делу вопроса неожиданно приобрели большое значение.

Первый, состояние Лиззи. После её обморока в день открытия суда, вызванный красочным описанием ран на головах жертв, ей становилось дурно ещё в двух случаях и её приходилось выводить из зала суда; один раз при выставлении черепа Эндрю, а в другой раз от изнурительной жары. Гадали по поводу того, будут ли ещё ужасы, и окажется ли она в состоянии оставаться в душной зале суда и наблюдать всё это. Если нет, то сможет ли процесс продолжиться без неё?

Второй вопрос: в предыдущий день, когда наводящие ужас фотографии рассечённого лица Эндрю были снова розданы присяжным, присяжный Луис Ходжес из Тонтона покачнулся на своём месте на скамье и был спасён от падения другим присяжным. Ещё один присяжный начал изо всех сил обмахивать его веером, в то время как третий сходил за стаканом воды, и он сделал попытку попить. Судья Мэйсон объявил пятиминутный перерыв пока Ходжеса выводили в коридор, и там давали ему нюхательную соль и оказывали моральную поддержку другие присяжные. После перерыва он вернулся и просидел, заметно ослабевший и потрясённый, остальные шесть часов свидетельских показаний. Рассуждалось о том, переживет ли приговор кассацию, если будет вынесен только остальными 11-ю присяжными, способными отсидеть оставшуюся часть этого испытания?

Суд возобновил работу точно к 9 часам утра. В поле больше не было слышно мычания коровы. Шериф Райт отклонил вопрос журналиста о том, был ли он причастен к исчезновению коровы.

Городской маршал Руфус Хильярд присягнул и взошёл на свидетельскую трибуну. Он подробно рассказал, как он ответил на телефонный звонок, сообщивший ему о каком-то беспокойстве в доме Борденов утром 4 августа, и как он выслал, сначала, полицейского Аллена, а вскоре после этого полицейских Дорти, Малейли, Медли и Вилсона и заместителя маршала Флита. Он сам пошёл туда днём того же дня.

Он принимал участие в продлившемся целый день обыске в субботу. Это был тщательный обыск, от подвала до чердака. Нет, он не говорил с Лиззи, но он забрал платье, которое она носила в день убийств.

Мэр Джон Колин был следующим. Он сопроводил маршала в дом Борденов вечером в субботу. Он описал толпу, собравшуюся вокруг дома, заполнившую тротуары и улицы. Было трудно, сказал он, доехать до дома в их экипаже без того, чтобы не раздавить кого-нибудь. Они всё-таки доехали, и собрали семью Борденов в гостиной для совещания. Там была Лиззи вместе с Эммой и Джоном Морсом. Все были подавлены происшедшим.

“У меня просьба к членам семьи,” сказал он, “и она заключается в том, чтобы вы не выходили из дома в течение нескольких дней, так как, наверное, так будет лучше для всех заинтересованных лиц”.

Лиззи немедленно спросила: “Почему? Кого-то в этом доме подозревают?”

Мэр ответил, ссылаясь на спасение Джона Морса накануне от толпы, “Ну, возможно, мистер Морс может ответить на этот вопрос лучше меня, ведь то, что с ним произошло вчера вечером, возможно, извинит его умозаключение, что кто-то в этом доме подозревается”.

Лиззи, понимавшая, что это уклончивый ответ, сказала, “Я хочу знать правду”. Мэр не ответил и Лиззи снова сказала, “Я хочу знать правду”. Очевидно, то что она хотела знать, было была ли подозреваемой она или дядя Джон.

Тогда мэр передал Робинсону его главную линию защиты. Он ответил, ”Ну, мисс Борден, я сожалею, но я должен ответить, да. Вы подозреваетесь.”

Ответ Лиззи: “Я готова отправиться сейчас или в любое время”. Прощальной репликой Эммы было: “Я хочу, чтобы вы сделали всё, что можете, чтобы раскрыть это убийство”.

На перекрёстном допросе Робинсон расспросил сопротивляющегося мэра относительно всех деталей. Его ответы были осторожными и уклончивыми, но это не обескуражило экс-губернатора. Он чувствовал себя как дома со свидетелями, которые пытались избежать однозначных ответов на его вопросы.

Вы сказали, как я это понял, что беседовали в гостиной вы?

Кажется, да.

Маршал не принимал участия в разговоре?

Не поклянусь, что он не принимал участия.

Вы припоминаете, что он принимал участие?

Он, возможно, подтвердил то, что я сказал, о просьбе оставаться в доме. Я не припоминаю, чтобы он вступал в какие-то либо длительные разговоры.

Вы посоветовали им оставаться в доме и на территории дома?

Да, сэр.

И затем Мисс Лиззи сказала, “Почему? Кого-то в этом доме подозревают?”

Насколько мне известно.

Она вам ответила искренне и без промедления?

Она сделала это заявление.

Вы ответите на мой вопрос?

Судья: Ему следует ответить на вопрос.

Вы вопрос поняли?

Да, сэр.

Вы дадите мне ответ?

Я бы сказал, она высказалась несколько взолнованно.

Да?

Да, сэр.

Что вы ей сказали?

Когда она спросила меня, подозревают ли кого-нибудь в доме, я ответил, что Мистер Морс может лучше меня ответить на этот вопрос. Ведь то, что с ним произошло предыдущим вечером, возможно, оправдает его умозаключение, что кто-то в этом доме подозревается.

Что случилось дальше?

Лиззи сказала, “Я хочу знать правду”.

Лиззи так сказала?

Да, сэр, и она это повторила, если мне не изменяет память.

Прежде, чем вы ответили?

Да, сэр.

И что вы ответили?

Я сказал, ”Ну, мисс Борден, я сожалею, но я должен ответить, да. Вы подозреваетесь”.

И что сказала она?

Она сказала, насколько я сейчас это помню, “Я готова отправиться хоть сейчас”.

“Или в любое время”, не так ли?

Я не помню; возможно, она так сказала.

Она отреагировала искренне и сразу, не так ли?

В целом, это зависит от того, какой смысл вы вкладываете в слова “искренне” и “сразу”.

Я имею в виду то, что вы знаете, что обозначают эти слова.

Она ответила в каком-то смысле, так сказать, в манере, которую можно назвать настоятельной и незамедлительной. В этом не было никакого сомнения.

Иначе говоря, без промедления; без сомнения, не так ли? Вы это понимаете, не правда ли?

Да, понимаю, сэр.

Теперь; говорила ли она искренне?

Ну, я бы не сказал, что она говорила не искренне.

Что, простите?

Я полагаю, я бы не сказал, что она говорила не искренне.

Я знаю, что вы это говорите. Говорила ли она искренне?

Ну, полагаю, да. Она говорила искренне, постольку поскольку вопрос она задала незамедлительно .

Вы знаете разницу между незамедлительностью и искренностью?

Между незамедлительностью и искренностью есть разница.

Не забывая об этом различии, вы говорите, что она вам ответила искренне не так ли?

Да, насколько я—

Что, простите?

Насколько я был в состоянии определить по её поступку, она была искренней.

Это то, что я вас спросил, незамедлительно и искренне.

Легче было бы выдрать ему зубы.

Историки сожалеют, что Робинсон не спросил мэра Колина почему он, а не маршал Хильярд, вёл этот разговор. Как у мэра, у него не было полномочий в том, что безусловно было делом полиции, в особенности когда самый высокопоставленный сотрудник полицейской службы тушевался в той же комнате. Теперь мы этого уже никогда не узнаем.

Гарвардское укрывательство, часть II

На седьмой день суда, во второй половине дня, как главный свидетель обвиненияна свидетельскую трибуну взошёл патологоанатом из Фол-Ривер Вильям Долан.

Он описал в шокирующих деталях различные раны на головах двух жертв и обезглавливание , которое имело место на кладбище “Дубовая роща” в день похорон. Он принёс с собой гипсовые слепки голов и они были представлены в качестве доказательств.

По словам журналиста из “Нью-Йорк Таймс”: “Это был тяжёлый день для заключённой”. Впервые услышав о том, что произошло, когда похоронная церемония была остановлена, она рыдала в открытую. В какой-то момент её пришлось вывести из зала суда.

Долан рассказал, как он шёл мимо дома Борденов, и как его позвали внутрь очень скоро после того, как было обнаружено тело Эндрю. К тому времени доктор Боуэн накрыл тело простынёй. Он застал руки Эндрю всё ещё тёплыми и яркая красная кровь всё ещё сочилась из ран на голове и лице. Затем он поднялся наверх и осмотрел тело миссис Борден, пощупал её голову и руки и обнаружил, что они гораздо холоднее, чем голова и руки Эндрю.

Из-за разговоров о возможном отравлении, он вырезал желудки обеих жертв и собрал образцы молока, доставленного тем утром и накануне. Он сходил с полицейскими в подвал, и ему показали два топора и два тесака. Все эти предметы были отосланы в Гарвардскую медицинскую школу для обследования.

Согласно ему, два волоска прилипли к обуху одного из тесаков, и на топорах были пятна, похожие на кровь. Затем он достал гипсовый слепок головы Эндрю, где каждая рана была обведена голубыми чернилами.

Сколько ран вы нашли на этой голове?

Десять на мясистой части.

А каково было состояние, в общих чертах, черепа мистера Бордена?

Спереди уха, начиная около 1 ½ дюйма перед ухом, к, вероятно, 1+1/2 дюйма за ухом, кость была целиком раздроблена.

В течение почти что часа Долан измерял каждую из ран в гипсовых черепах Эндрю и Эбби и перечислял кровавые пятна обнаруженные возле тел, указывая их число и размеры. Принимая во внимание содержимое желудков и цвет крови возле ран, он счёл, что Миссис Борден умерла первой, от одного получаса до двух часов до того, как Эндрю постигла та же участь.

Когда его спросили, могли ли такие раны, какие он описал на обоих телах, быть нанесены тесаком, находящимся в руках женщины обыкновенной силы, его немногословный ответ был “да”.

На перекрёстном допросе адвокат Адамс перешёл в наступление, прочитав доктору Долану его показания на предварительном следствии:

По вашему мнению, этот тесак, который вы видели, достаточен, чтобы причиить эти рубленые раны?

Да, сэр.

Ран в обоих случаях?

Да, сэр.

Адамс спросил Долана, не хотел ли бы он сейчас изменить эти показания.

Хотел бы; да, сэр.

В чём?

То есть, при условии, что лезвие этого топора имеет определённое расстояние-определённую длину.

Разве вы его тогда не измерили?

Нет, сэр, нет.

А с тех пор вы его измерили?

Нет, сэр.

Это было ошеломляющее признание того, что он определил тесак без ручки как орудие убийства не сделав самое необходимое—не измерив длину лезвия. Нелепость его признания произвела впечатление на присяжных, особенно когда, несколькими вопросами позже, Долан признал, что некоторые из ран были длиной в пять дюймов, на полтора дюйма длиннее, чем лезвие тесака, предложенного как орудие убийства.

Само собой разумеется, вся эта информация была вычеркнута из “библии” Портера.

Когда суд собрался на восьмой день, доктор Долан снова занял место на свидетельской трибуне, чтобы завершить свои показания. На этот раз, вместо гипсового слепка головы Эндрю, он принёс настоящий. Пришедшей в ужас Лиззи было милостиво разрешено во время этой демонстрации сидеть в прихожей.

Из всех тайн, связанных с убийствами Борденов, наиболее глубокая была выявлена первыми несколькими вопросами, заданными доктору Долану адвокатом Адамсом. Обсуждая природу нанесённых по головам Эндрю и Эбби ударов, Адамс задал Долану следующие вопросы:

Вы считаете, что нападающий взмахнул инструментом слева направо, не так ли?

Да, сэр.

И все эти раны могут быть объяснены ударами слева направо?

Да, сэр.

То есть, нанесёнными левшой?

Да, сэр, левшой.

Лиззи была правшой.

Расспрашивающий затем перешёл на другую тему, и об этом больше ни разу не упоминалось, ни на допросах ни при перекрёстных допросах, ни в суммации Робинсона.

Это, казалось бы, почти наверняка оправдало бы Лиззи, если бы эта тема была продолжена. Ни в одном из описаний убийства Борденов эта удивительная деталь даже не упоминается, но протокол судебного заседания налицо и, благодаря тому, что этот вопрос был повторён, не может рассматриваться как стенографическая ошибка.

Почему защита не уцепилась за этот фантом леворукого убийцы мы уже никогда не узнаем. Легко представить себе то презрение, которым Робинсон осыпал бы обвинение, изображая перед присяжными правшу, неуклюже взмахивающего тесаком, который он держит в левой руке, издеваясь над мыслью о том, что такое вообще могло иметь место!

Вместо этого, убийца-левша остаётся одной из самых непостижимых загадок тайны Борденов.

Во время перекрёстного допроса обвинение сделало героическое усилие объяснить, как тесак с лезвием в 3,5 дюйма смог причинить раны длиной в 2 дюйма. Ответ заключался в том, сказал Долан, что не всё лезвие было задействовано. Как, его спросили, мог 3,5-дюймовый тесак сделать рану длиной в 4,5 дюйма? Скользя и пробивая. Всё это было очень ясно до тех пор, пока Адамс, на перекрестном допросе, не задал свой первый вопрос:

“По внешнему виду ран, имеющих различные размеры, как то один, два, три, четыре и пять дюймов, вы вряд ли можете определить длину лезвия, нанёсшего их, не так ли?”

Ответ Долана: “Нет, сэр”.

Затема свидетельскую трибуну был вызван доктор Эдвард Стикни Вуд, врач и химик, возглавлявший бригаду экспертов-криминалистов из Гарварда, и легко представить, как доктор Долан был рад уступить ему кресло. Вуд был румяный, седой, рослый и красивый мужчина, походящий на армейского офицера, загоревшего на долгой службе среди прерий.

Ноултон с первого же дня суда уступил Муди очередь выступать от обвинения. Он занимал главное кресло за столом обвинения, но за всю неделю заседаний он только иногда обменивался тихими, доверительными репликами с Муди. Он следил за показаниями с интересом и вниманием, но было очевидно, что он не горел энтузиазмом. Небезосновательно, сейчас он поднялся, чтобы взять инициативу в свои руки.

За четыре дня до того как начался процесс, он получил письмо от доктора Франка Дрейпера, который вместе с доктором Доланом принимал участие во вскрытии обоих тел на кладбище “Дубовая роща”. Дрейпер, получивший образование в медицинской школе Гарварда, практиковал вот уже 24 года. Он был одним из патологоанатомов графства Саффолк, в котором находится Бостон. Вдобавок, он был профессором судебной медицины в Медицинской Школе Гарварда, занимая позицию, ранее называвшуюся “Профессор судебной медицины”.

В его обязанности патологанатома в Бостоне входило участие в расследовании почти 3500 случаев с летальным исходом, в которых подозревалась или вменялась в вину насильственная смерть Давать показания в суде ему было не в новинку.

31 мая он посовещался с доктором Дэвидом Чивером и написал письмо на четырёх страницах, подробно излагающее, какими будут их показания, когда их вызовут на свидетельскую трибуну. Доктор Чивер также был выпускником Гарвардского медицинского факультета с дальнейшим обучением в Париже. На этот момент он преподавал в том же Гарварде вот уже 23 года, из которых был профессором хирургии 21 год. Также он состоял в штате Бостонского городского госпиталя. Они, написал он, были полностью с друг другом согласны относительно следующих фактов:


1. Что причина и манера смерти были теми же самыми в обоих случаях, а именно, пролом черепа и повреждение мозга из-за ударов по голове.

2. Что орудием убийства был увесистый инструмент с лезвием, как, например, тесак..

3. Что длина лезвия орудия убийства была приблизительно 3,5 дюймов.

4. Что миссис Борден была убита ударами, нанесёнными сзади, когда нападающий стоял над телом расставив ноги.

5. Что мистер Борден был убит ударами, нанесёнными нападающим, стоящим у изголовья дивана, расположенного прямо у двери.

6. Что нападающий был праворуким и пользовался правой рукой, а если использовал обе руки, то левая рука была выше на рукоятке.

7. Что миссис Борден умерла первой и что предположение интервала в один час не противоречит данным о стадии пищеварения, температуре тела и состоянии крови в этих двух случаях.

8. Что жертвы не умерли мгновенно.

9. Что женщина обладает достаточной физической силой, чтобы нанести эти удары, если она наделена типичной для взрослого человека силой.

“Я пишу,” он продолжил, “чтобы в особенности проинформировать вас о двух важных открытиях, которые я сделал тщательно изучив эти два черепа. На черепе мистера Бордена я обнаружил, что удар прямо спереди уха оставил след внутри черепа”.

Этот удар, написал он, перерезал сонную артерию и неизбежно привел к летальному исходу от кровотечения.

Всё это замечательно, должно быть, думал Ноултон, когда он читал этот отчёт. Ничего неожиданного. И тут его как громом поразило: “Другое открытие – ещё более важное. На одном из порезов на черепе миссис Борден около правого уха, был очень незначительный, но явный налёт золочёного метала, которым украшают тесаки когда они изготавливаются; этот налёт (Доктор Чивер полностью подтвердил это наблюдение) означает, что тесак, использовавшийся при убийстве миссис Борден, был новым, недавно принесённым из магазина”.

Этом отсвечивающий налём, согласно ему, можно было увидеть с помощью лупы, и даже невооружённым глазом.

Это должно было стать для Ноултона пресловутой последней каплей. Как он прежде писал генеральному прокурору штата Пилсберри, дело против Лиззи было из рук вон слабым, и он не надеялся получить приговор. И вот в последнюю минуту приходит письмо, в котором двое авторитетных профессионалов – его собственные судебные эксперты – говорят, что тот тесак, на основе которого полиция и обвинение построили своё дело, не мог являться орудием убийства – будучи старым, тусклым и ржавым!

Если бы докторам Дрейперу и Чиверу было позволено изложить то, что они обнаружили со свидетельской трибуны, не было бы смысла продолжать процесс. Обвинение несомненно проиграло платье как вещественное доказательство. В качестве мотива для убийства они опирались на ссору пятилетней давности из-за незначительного куска недвижимости, и теперь, когда и тесак был поставлен под сомнение, единственное, что оставалось у них , это тот факт, что в какой-то момент Лиззи перестала называть Эбби мамой.

Это, должно быть, были те мысли, что крутились в голове смышлённого, практического, достаточно объективного прокурора, когда он приблизился к перилам, чтобы опросить доктора Эдварда Вуда. Раз разговор сейчас будет вращаться вокруг Гарвардских обследований тел, одежды и подозреваемых инструментов, он определённо не хотел слышать от Вуда показаний, упоминающих об открытии докторов Дрейпера и Чивера.

Вуд подтвердил, что в течение последние 16 лет был профессором химии в Гарварде. Его специализацией были яды и кровавые пятна, и его приглашали давать показания на сотнях процессов, подобных этому.

Он сказал, что исследовал два сосуда с молоком и не нашёл присутствия яда ни в одном из них. По его мнению Эбби предшествовала в смерти Эндрю на приблизительно три часа, что в два раза больше, чем 90 минут, которые вычислил Долан.

Затем постановка вопросов тогда перекинулась на тему тесаков, топоров и одежды, которые он тоже получил, и его ответы были всецело отрицательными.

На рукоятке, на боку и на и острие тесака-гвоздодёра было несколько пятен, все из которых казались пятнами крови, но химический и микроскопический анализы дали абсолютно отрицательные результаты. На обоих топорах были пятна, которые казались кровью, но и тут тесты были отрицательные.

Ноултон надеялся на положительный ответ на свой следующий вопрос: “Проверили ли вы, чтобы быть в состоянии определить, возможно ли, что этот тесак был использован в нанесении ран, которые вы описали, а потом вскоре после этого был вымыт так, что следов крови можно было бы и не обнаружить?”

Вуд ответил, что он не мог бы быть отмыт быстро, из-за впадин между обухом и топорищем. Это нарушило картину обвинения, рисующую Лиззи поспешно смывающую с тесака кровь и погружающую его в пепел, чтобы изобразить пыль. Если исходить из того, что она потратила 10 или 15 минут, отмывая его, картина не получается.

Волосы, помеченные ярлыком “взяты с тесака”, были без сомнения, волосы животного, скорее всего коровы.

Было коричневое “пятно”, которое выглядело как кровь, на юбке, которая была на Лиззи, но кровью оно не было. Было ещё одно ниже, но и оно не было кровью. Было одно пятно крови размера приблизительно с маленькую булавочную головку, которое находилось в 8 дюймах от края, которое имело характеристику человеческой крови. На её туфлях и чулках ничего найдено не было.

На перекрёстном допросе Адамс спросил, может ли он [Вуд] определить, что пятно с булавочную головку появилось на нижней юбке Лиззи не из-за её менструации, и Вуд ответил, что не может; что оно могло появиться из-за неё.

Адамс спросил, было ли пятно достаточным, чтобы определить, была ли это вообще человеческая кровь. Ответ профессора был загадочным, “Если оно достаточно, то да.” Возможно, всё это было маловажным. Выдача обвинением этого крошечного пятнышка, как появившегося в результате убийств, было на тот момент совершенно нереальным, потому что любые брызги крови пришлись бы на переднюю часть одежды Лиззи, а не на заднюю. Обвинение даже не попыталось показать, что это пятнышко было группы крови одной из жертв и не пошло дальше фразы “совпадает по качествам с человеческой кровью”. Что же касается того, попало ли оно на одежду изнутри или снаружи, единственный ответ был, что оно было “более отчётливым” снаружи, а это ответ на совершенно другой вопрос. Всё это из-за пятнышка, размером в 0,003 дюйма.

Наконец, вопросы повернули к важной теме разбрызгивания крови на стенах и мебели возле каждого из тел. Для защиты было важно определить объём, расстояние и разнообразие этих брызг, раз было установлено экспертом самого обвинения, что никаких брызг не было ни на теле, ни на одежде Лиззи.

При опросе Вуда после перекрёстного допроса Ноултон попытался принизить их важность, спросив его:

Была ли у вас возможность подумать о разбрызгивании крови, когда удары были нанесены так , как, вы слышали, они были описаны?

Да, сэр.

Что вы можете об этом сказать в общем?

Кровь могла быть разбрызана в любом направлении, а могла и не быть.

То что, нет никаких правил?

Никаких, сэр.

Что именно происходит? Кровь разбрызгивается или бьёт струёй?

Разбрызгивается. Если тупое орудие попадает по луже крови, она, конечно, будет разбрызгиваться, зависимости от случайных обстоятельств.

Есть ли какой-нибудь способ, с помощью которого вы могли бы определить, будет ли какая-либо поверхность возле ран обрызгана или нет? И как сильно?

Нет.

Следует помнить, что Вуд был свидетелем от обвинения и, как таковой, облекал свои показания в такую форму, чтобы помочь обвинению. Ответы на вопросы Ноултона были технически правильны, но они не дотягивали до того, чтобы сойти за объективные. Как человек, хорошо осведомлённый о пятнах крови и человеческой анатомии, Вуд знал, что, в обоих случаях, была разрезана сонная артерия. В этой главной артерии большое давление и, когда она порвана, кровь из неё не течёт; она бьёт струёй и хлещет. Была стопроцентная вероятность, что любой человек, стоявший рядом, был бы обрызган.

Адамс добивался от Вуда лучших ответов:

При условии, что нападающий стоял позади Мистера Бордена, когда эти раны были нанесены и получены, составили ли вы мнение о том, был ли он в той или иной мере обрызган кровью?

Я предполагаю, что он должен был быть обрызган кровью, но я не думаю, что это абсолютно неизбежно.

Вы уже высказали подобное мнение, не так ли?

Да.

И вы даёте это заключение, учитывая те кровавые пятна, которые вы видели на стене и на двери в гостиную?

Прошу прощения. Я исправлю то, что я только что сказал. Ваш вопрос был, если нападающий стоял позади него, у его головы. Я не вижу, как он мог избежать того, чтобы быть забрызганным кровью.

Это было совсем другое дело. Адамс надавил снова:

Какая часть тела получила бы эти брызги?

Выше положения головы жертвы, или от этого уровня вверх. [Показывая руками]

От талии вверх?

Да, сэр.

При условии, что нападающий на Миссис Борден стоял над ней, когда она лежала на полу лицом вниз, и принимая во внимание брызги крови, которые вы там видели, у вас сформировалось мнение о том, был ли её убийца забрызган кровью?

Я не вижу, как нападающий мог бы избежать того, чтобы быть забрызганным кровью в этом месте.

По вашему мнению, какая часть тела оказалась бы забрызана?

От низа тела и наверх.

Таким образом, нападающий был бы обрызган кровью выше талии при убийстве мистера Бордена и ниже талии в случае с Эбби.

Эксперт-криминалист, вызванный обвинением, описал таким образом нападающего, залитого кровью, при том, что каждый свидетель, который был с Лиззи тем утром, не увидел крови на её платье, лице, руках или в её “безукоризненной” причёске.

Довольные Робинсон и Адамс сели на свои места за столом защиты.

Следующим вышел на свидетельскую трибуну доктор Дрейпер.

Сначала он использовал гипсовые слепки двух черепов и подтверждал метки, которые указывали на раны на них.

Лиззи опустила голову вниз почти что на спину своего защитника, экс-губернатора. Не удовлетворённый гипсовыми слепками, Ноултон извинился перед судом, но настоял на том, чтобы сам череп был принесён для использования его свидетелем. Джо Говард, работавший параллельно на несколько газет, так описал эту жуткую сцену:

Это был череп мистера Бордена. Он был завёрнут в белый платок и выглядел как букет, подобный тому, какой дарят возлюбленной. Стопка юридических книг громоздилась высоко на столе перед присяжными и служила пьедесталом для черепа. Профессор снял с черепа платок и поставил его на эту кучу знаний, а челюсть он достал отдельно. Когда доктор поставил челюсть на место, подняв то, что осталось от черепа, он подвинул две части так, что рот открылся и закрылся, как безмолвная челюсть привидения. Зрелище этой двигающейся челюсти заставило зрителей представить себе, что бы она сказала, если бы могла говорить.

Вопрос за вопросом, Ноултон провёл Дрейпера сквозь детальное описание каждой травмы в черепе, какой урон она причинила, её ширина и длина. Лиззи, готовую упасть в обморок, милосердно вывели из зала суда, и ей было позволено сидеть там, где её невозможно было видеть, но откуда она могла слышать то, что происходило.

Мы никогда не узнаем, так что нет никакого толку гадать, какие аргументы использовал Ноултон, чтобы убедить Дрейпера изменить свои показания о том, что орудием убийства был новый тесак с золотистым налётом, который оставил след, когда был нанесён первый удар. Явно то, что его противоречивые показания, – укрывательство. Ноултон поставил вопрос ребром:

[Показывая ему наконечник без топорища] Можете ли вы определить, могло ли это лезвие нанести эти раны?

Я думаю, да.

И позже, при опросе после перекрёстного допроса, Ноултон налегал на “могли ли, по вашему мнению, эти раны, которые вы обнаружили, быть нанесены этим тесаком?” Ответ Дрейпера: “По моему мнению, да, могли”.

Доктору Чиверу, который последовал за Дрейпером на свидетельскую трибуну, был задан этот же самый вопрос. Он ответил, “Этот тесак [держа наконечник тесака без топорища] мог нанести эти раны”.

Теоретически возможно, что ни один из докторов не дал ложное показание под присягой. В ответ на два вопроса Ноултона, Дрейпер сказал, что он “мог” бы причинить эти раны на черепе. Он не сказал, что он “нанёс” их. То же самое можно сказать об показаниях доктора Чивера. Возможно, Ноултон сумел так сформулировать свои вопросы, что, отвечая на них, ни одному из опрашиваемых лиц не пришлось лгать под присягой. Если это и было решением дилеммы, перед которой оказался Ноултон, оно никак не помогло защитить этих гарвардских профессоров от в равной степени серьёзного обвинения – греха умолчания, греха сокрытия им известных фактов. Во всяком случае, это было подтасовкой, не сделавшей чести ни почтенному Гарвардскому университету, или обвинению, представителем которого был Ноултон.

Было почти 5:00, когда доктор Чивер сошёл со свидетельской трибуны. Этот день обернулся полным проигрышем для обвинения, и суд закончил 8-й день заседания.